Сурен Цормудян 
Последние пассажиры

Сурен Цормудян

Последние пассажиры

1.

– Интересно, почему на всех плакатах они одинаково красивые и с равнодовольными харями? – Клим смотрел на изображение миловидной девицы, рекламирующей какую-то мазь, слегка наклонив голову. Видимо оттого, что плакат этот висел криво на частично осыпавшейся стене.
– Странный вопрос, – хмыкнул повернувшийся на его голос Жиган. – Они же взгляды привлекают. На курочек этих все смотрели. И мужики, и женщины и дети даже. Да чего ты уставился-то на шмару эту? Помоги лучше.
– Ну что ты там копошишься?
– Стеллаж этот сдвинуть помоги. Неудачно он опрокинулся, падла. Все что на нем было накрыл. – Жиган кряхтел, поддевая под конструкцию кусок арматуры и тщетно пытаясь приподнять.
Клим поставил керосиновую лампу на пол. Лицо девушки с плаката снова погрузилось во мглу.
– Мы вообще где? Ты так и не сказал. – Проворчал высокий плечистый тридцатипятилетний Клим. Бывший учитель ОБЖ. Его темные густые волосы были спрятаны под банданой, сделанной из материи цвета-хаки, которую он нашел в аптечке внутри разбитого ОМОНовского бронетранспортера.
– Универсам «Пятерочка». Я тут бывал частенько. Тут консервы до черта должны быть под этим стеллажом. Я помню.
– Ты же вроде на Алтайской жил. Каким ветром сюда заносило на окраину? Там что ли магазинов мало?
– А я тут презики покупал, – Жиган усмехнулся, однако его густая рыжая борода и полумрак, слабо освещаемый тусклым светом керосиновой лампы, не позволили его улыбку разглядеть.
– А чего не у себя?
– А если жинкины подруги какие засекут? Да ей доложат? Вот ведь глупость вышла бы. Я покупаю резинки со вкусом клубники, а она это дело, – Он демонстративно покачал кулаком у своего лица, – Не любила совсем. Вот и вскрылась бы моя порочная связь на стороне. – Он снова усмехнулся.
– Тамара у тебя хорошая была, мир ее праху. Чего же ты гулял от нее?
– Да потому и гулял, что она это дело не любила совсем.
– А что, это самое главное? – Клим поморщился.
– Нет, конечно. Не самое главное. Потому я скрывал и спалиться боялся. Потому и разводиться не хотел с Тамарой и когда врезали по аэропорту, и я понял что весь персонал тамошний, и она в том числе, испарились, то убивался, наверное, год. Любил я ее. Но вот какая штука. Была у меня машина. Бэха семерка. Классная тачка. Но пробки, мать их. И купил я себе еще и мотоцикл. Ну не мотоцикл а малолитражку эту… Для которой категория вообще не нужна. В офисе смеялись. Мол, не солидно. Я им говорю, валите в задницу. Вы три часа добираетесь до дома на своих чемоданах тонированных, а я тридцать минут. И к жене успевал. И к любовнице. Мопед удобно. А семерку свою я любил больше. Понимаешь о чем я?
– Мы ведь о человеке говорим, а не о машине. – Клим в очередной раз поморщился.
– А иди ты тоже в задницу, – махнул рукой Жиган. – Зануда. Помоги, давай. Рассвет скоро. Валить надо, а у нас рундуки пустые.
– Оружие нам добыть надо. Или так и будем света белого стрематься да в норе своей шкериться?
– Не так просто это, добыть стволы. Все поразбирали отморози выжившие. Сам ведь знаешь. Только если отжать у кого-нибудь. Надо вылазку на бандюг сделать.
– Ага. Они нас из своих стволов и положат неспрося фамилии.
– Слышь, педагог. Я что-то не пойму тебя. То ты говоришь, что оружие добыть надо. То ты очкуешь.
– Так с умом надо…
– А я тупить не предлагал. А ну поднажми. Н-ну!!! И ррраз!!! Иииии… От… зараза. Нехотит…
– Да не осилим вдвоем. Да и втроем, сомневаюсь. Нам всем идти надо было.
– А кто берлогу сторожить будет?- Фыркнул Жиган.
– Ну, оставили бы Родьку…
– Ребенка? В своем уме-то?
– Ну, моряка.
– Я ему не доверяю. Мутный он.
– Да ему никто не доверяет. Молчит, все время исподлобья смотрит. Пришел невесть откуда.
– Да с Кронштадта. Откуда ж еще.
– Нет. Не местный он. Он карту города изучает постоянно. Не местный. Чего мы его вообще терпим? Зачем он нам?
– У него дозиметр есть рабочий. Вот и терпим.
– Ну, так надо было его с собой сюда брать. Вдруг тут заражено все, а мы копошимся.
– Тут терпимо. Я проверял, еще, когда мой дерьмометр фунциклировал. – Жиган вытер пот со лба и сел на опрокинутый стеллаж. – Вот зараза. Как же его перевернуть.
– Тихо. Идет кто-то. – Клим насторожился.
– Да Шум это. Кому тут еще шастать.
Шаги крадущегося человека приближались. Под его ногами хрустела разбитая плитка, которой был когда-то вымощен зал супермаркета. Хрустело битое стекло и рваные пакеты с чипсами, которые давно уже пожрали крысы.
– Мужики, вы тут? – послышался шепот.
– Нет нас тут, – ответил Жиган ухмыльнувшись.
В крохотном островке света от керосиновой лампы показался низкорослый кряжистый человек, которому на вид было около тридцати. Одет он был в камуфлированные штаны и ботинки с высоким берцем невоенного, а какого-то молодежного фасона, с белыми шнурками. Сверху кожаная дубленка и на лысой голове вязанная облегающая череп черная шапка. Лицо было покрыто редкими черными и длинными волосками. Не щетина, а какая-то потрепанная мочалка.
– Чем порадуешь, Шум? – спросил Клим.
– Я три блока сигарет нашел, – засиял счастливой улыбкой Шум.
– А пожрать? – нахмурился Жиган.
– Нет пока… – тот развел руками.
– Ну и на кой хрен нам сигареты?
– Дык… Я же сдохну без курева!
– С куревом ты еще быстрее сдохнешь, осел.
– Лучше с куревом подыхать, чем без. – Махнул рукой Шум. – Я тут еще кое-что нашел. – Он загадочно улыбнулся.
– Чего там? – оживились его товарищи.
В ответ он протянул руку, в которой лежал какой-то тонкий прямоугольный предмет.
– Это чего такое? – спросил Клим, приподняв лампу.
– Айфон! – гордо ответил Шум.
Жиган поднял руки и хлопнул себя ладонями по коленям.
– Нахрена тебе айфон?! – воскликнул он.
– Дык… Ценная ведь вещь.
– Это когда она была ценной? А сейчас зачем? А? Ну-ка дай сюда. – Жиган вскочил, выхватил из ладони Шума предмет и швырнул его как можно дальше, попав в разлом в частично обвалившейся стене. Айфон вылетел на улицу, и было слышно, как он разбился где-то далеко и внизу. На улице залаяла бешеным лаем собака.
– Черт, – поморщился Жиган. – Этого еще не хватало.
– Ну, молодец, твою мать, – огрызнулся Шум.
– Да заткнись ты. Давай подсоби поскорее этот стеллаж сдвинуть и валить надо по-шурику отсюда. Не найдем сейчас что пожрать, тебя будем хавать.
Втроем они все-таки добились успеха, и стеллаж все-таки приподняли, подперев его разбитым терминалом для оплаты сотовой связи.
– Твою мать, – проворчал заползший в образовавшееся под стеллажом пространство Жиган.
– Чего, – переспросил его Клим и вдруг схватился за верх живота, согнулся и, морщась от боли сел на пол.
– Да пластиковые одни консервы с рыбой. Вот дерьмо. Они протухли давно. Да и заражены наверняка. Блин… А воняет… Зараза. Это ж надо было столько корячиться и зря.
– Пошли, может? – простонал Клим.
– Нашел! – послышался сдавленный возглас Жигана. – Есть железные консервы. Шум, рундук подай. – Он высунул голову наружу и уставился на Клима. – Ты чего это, братан?
– Да язва опять, – процедил сквозь зубы Клим.
– Потрепи. Сейчас хавчика наберу и валим.
– А тут в универсаме этом аптека была? – Клим смотрел в пол и раскачивался, держась за область желудка двумя руками.
– Конечно. Но разграбили ее в первые же дни. Даже соски детские и те растащили.
– А там. В соседнем зале что?
– Там бабское. Парфюмерия, косметика, мыльно-рыльное да затычки всякие. Ща, потерпи. Шум. Глянь где собака. Уже светает. Может, разглядишь. И проверь она одна или кодла их.
– Хорошо.
Жиган набил вещмешок консервами под завязку и выполз наружу.
– Клим, не легчает?
– Да отпустит сейчас, – махнул одной рукой тот, второй продолжая массировать свой желудок.
– Шум. Эй! Шум!
– Чего? – послышалось из темноты.
– Собаку видишь?
– Вроде да.
– Она одна?
– Вроде да.
– А точнее, блин.
– Ну, больше не видно. Одна вроде.
– Чего делает?
– Кажись срет.
– Чего?
– Срет говорю. На автостоянке.
– Так. Ладно. Берем манатки и валим через другой вход. Авось не заметит. А если что, думаю от одной отобьемся, и другие не успеют сбежаться сюда.

2.

– Скоро годовщина, – проворчал Клим, воткнув вилку в содержимое вскрытой консервной банки.
– Какая уже по счету? Третья? – Жиган задумчиво уставился в потолок вагона. – Да. Точно. Третья. А что, уже лето что ли? Совсем я во времени потерялся.
– Прошлая весна была теплее, чем нынешнее лето. Морозы по ночам. – Проворчал седой Саныч. Самый старший из присутствующих.
– Такое вот хреновое лето. – Хмыкнул Шум и первым налег на добытую недавно еду.
– Эй, военный! – Крикнул с вызовом Жиган в ту часть вагона, где уже утопал в темноте их трапезный стол. – А что, на флоте уже приятного аппетита желать не положено уважаемым людям?
– Приятного, – послышался из темноты голос Моряка после недолгой паузы.
Жиган ухмыльнулся довольный собой. И принялся, было, уже есть, как вдруг Моряк добавил к своему пожеланию:
– Смотри не подавись.
Жиган сжал вилку и резко приподнялся.
– Ты что там сказал?!
Клим толкнул Жигана локтем в бок.
– Хватит его уже дергать. Сядь и ешь.
– Ладно, – тихо, но с угрозой в голосе выдавил Жиган, садясь на стул. – Еще поговорим.
Никто не видел как на небритом лице Моряка, покрытом бородой в духе немецких подводников второй мировой войны, появилась не сулящая ничего хорошего улыбка.
Все были в сборе. Все сидели в столовой, под которую приспособили один из вагонов навечно вставшего на станции «Рыбацкое» электропоезда. С краю сидел Жиган. Рядом его приятель еще с армейских лет Клим. Напротив них сидела, держась особняком, Родька. Светловолосая девчонка лет тринадцати или четырнадцати. Она почти всегда молчала, хотя едва ли ее можно назвать запуганной. Ее вообще можно было принять за пацана хулиганистого, если бы не уже обозначенные признаки ее половой принадлежности, а именно бедра и не по годам развитая грудь, подпирающая бело-красный свитер. В редкие моменты общей трапезы она имела дурную привычку разглядывать всех присутствующих. Это мало кому нравилось и, если кто-то бросал ей в ответ осуждающий взгляд прямо в глаза, она не смущалась, а только поднимала брови, делая невинное выражение лица, и наклоняла слегка голову, чуть выпячивая пухлую нижнюю губу. При этом, продолжая смотреть в упор. Жиган назвал однажды, ее взгляд сучим, но так чтобы она этого не слышала. В метре от нее сидел Шум. Местный скинхед. Тупой как нос его тяжелого ботинка и не особо унывающий по поводу того, в какой ситуации они все оказались. Он имел скверную привычку громко ржать даже без особого на то повода. И всегда засыпал на посту. Работать он тоже не любил. Даже когда ходил с кем-нибудь на добычу припасов или еще чего полезного, то просто шлялся в окрестностях и подбирал самое ненужное в этих условиях барахло. Дальше сидел Саныч. Старый и злой машинист этого самого электропоезда, который навечно остановился на станции метро «Рыбацкое» три года назад. Это была конечная станция, дальше которой было лишь сгоревшее Невское электродепо. Саныч был огромный, угрюмый и редко покидал станцию. Никто особо и не настаивал, чтобы он был занят на работах или ходил мародерствовать. Он это делал лишь, когда сам считал нужным. Просто никто не решался с ним спорить.
В другом конце стола, до которого уже едва добивал свет керосиновой лампы висевшей радом с Климом под потолком вагона, сидел мрачный Моряк. Его так прозвали за тельняшку и черную шинель без погон, Именно таким он появился здесь несколько месяцев назад. Он сказал, что перекантуется тут некоторое время. Причем не попросил, а именно констатировал. Дабы не было возражений, он вывалил целый мешок флотских сухпайков. На вид ему было где-то тридцать. Но, учитывая, что его старила борода а-ля капитан кригсмарине, то было ему двадцать с чем-то. У него был пистолет, но без патронов. Его здесь не особо любили, как и всякого военного. Военные априори были зачислены в виновники того, что случилось. Однако его терпели. У него был рабочий еще дозиметр, и он всегда проверял добытую еду, воду и одежду, а так же дрова на предмет радиоактивности. Жиган всегда его задирал. Он подозревал, что Моряк является офицером, а офицеров он не любил даже не за то, что случилось, а еще со времен своей срочной службы.
Ближе от Моряка сидел Ваффен. Молодой белокурый парень с постоянно красными щеками на худом бледном лице. У него даже брови и ресницы были белыми. И серые глаза навыкате, которые постоянно вопросительно на кого-то смотрели. Он всегда цеплялся взглядом за людей и, похоже, очень боялся одиночества. Его здесь называли Ваффен СС просто за то, что он эстонец. Правда уроженец и гражданин России и родного языка толком не знал. Но коль уж он эстонец, значит Ваффен СС. Кто так решил, уже и не помнил никто. Но прозвище прикипело. Он был совершенно безобидным и тихим, и его было слышно только во время их бесконечных перепалок, грозящих перерасти в драку со скинхедом Шумом. Шум не любил эстонца, потому что тот не русский. Ну а между Ваффеном и Климом сидел Щербатый. На Щербатого старались не смотреть. У него все лицо было в глубоких оспинах, и постоянно шелушилась кожа лица. Вид у него был неприятный, и все отворачивали от него взгляды. Особенно во время еды. Только Родька на него смотрела. Иногда подолгу задерживая взгляд. Щербатого удручало то, что на него стараются не смотреть. Это акцентировало его внимание на собственной отталкивающей внешности. Но еще больше его бесило, когда девчонка на него все-таки смотрит. Ведь раз она смотрит, значит, она разглядывает урода. Ему было под сорок. Он работал в пожарной части на берегу реки Славянки, что впадала в Неву. Это всего в километре отсюда. Он и раньше комплексовал из-за своего лица. Это продолжалось и теперь. Особенно из-за Родьки. Среди мужиков не так неуютно себя чувствуешь. А вот когда рядом девка, да еще, которая пялится…
Щербатый вздохнул и принялся есть. Наверное, лучше было занять место за тем краем стола, где сидел Моряк. Тогда его бы и видно толком не было. Но чертов Моряк, казалось, прикипел к тому месту и неизменно садился всегда там.
Клим сидел задумавшись. Он почему-то не мог забыть рекламный плакат в том магазине, который они обшаривали ночью. Перед глазами было лицо той молодой девицы, что рекламировала крем и вечную молодость и красоту, которую этот крем, или мазь, или что там было, дарит. Он вдруг взглянул на Родьку. Та заметила его взгляд и поднесла к лицу вилку. Прищурила один глаз и смотрела на Клима другим огромным зеленым глазом сквозь зубья, приоткрыв рот. А он уставился на ее нижнюю пухлую губку и почему-то вспомнил спелые вишни. Ему нравились когда-то вишни и, глядя сейчас на ее губу, он вспомнил вкус этих ягод. И вдруг поймал себя на мысли, что ему любопытно какая на вкус эта прелестная розовая губа. Он опешил от собственной мысли. Часто заморгал, дернул головой и, опустив взгляд к своей открытой консервной банке, принялся быстро поедать ее содержимое, чтобы хоть как-то отвлечься от этой странной и непонятной ему мысли.
Из дальнего конца стола на него смотрел Моряк. Затем медленно перевел взгляд на Родьку. Та жевала пищу, раскачивая головой, словно танцевала одной лишь головой в такт звучащей в уме музыке. Затем, видимо почувствовав на себе взгляд моряка, повернула голову в его сторону. Моряк поднял черные брови и наклонил свою голову, как это любила делать она. Родька ничуть не спасовала перед тем, что этот странный и мрачный человек сейчас ее передразнивает, и демонстративно вонзила вилку в большой кусок еды. Затем медленно поднесла его ко рту, высунула язык насколько можно и, проведя по нему пищей, резко захлопнула пасть.
Моряк едва заметно ухмыльнулся и вернулся к еде. Ваффен нервно окинул всех взглядом, словно убедившись, что все еще здесь и он не один, и первым доел свою еду. Облизнул вилку и вздохнул.
– А можно еще? – тихо спросил он.
– Не жирно будет, чухонец? – фыркнул Шум.
– На хер пошел, – огрызнулся эстонец.
– Тише, – поморщился Жиган. – На завтрак по одной. В обед по полторы съедим.
– А почему ты решаешь? – произнес Щербатый.
– Да потому что я добыл этот хавчик. Я, Клим и Шум.
– Что-то я их мнения не слышал, – послышался голос Моряка.
– Слышь мандей, а ты чего встреваешь? – Жиган приподнялся.
– А ну цыц пидоры! – заорал Саныч врезав кулаком по столу. Да так что у всех подпрыгнули консервы. – Завалите, хлебала пока я за гаечный ключ не взялся и бейцала вам выворачивать не стал!
Клим снова взглянул на Родьку.
– Саныч, не выражайся при женщине… при ребенке точнее… – проворчал он.
Девчонка поморщилась, слегка дернув плечами и, поднялась с места.
– Пойду, чайник принесу. Вскипел уже, наверное.
Клим стал провожать ее взглядом и снова вспомнил плакат с молоденькой моделью и мазью или кремом или что там черт подери, она рекламировала… Он прикрыл глаза и прислушивался к ее легким кошачьим шагам. А вишни вкусные…

3.

Станция «Рыбацкое» хоть и была частью местного метрополитена, однако являлась наземной. Поезд не тронулся с места три года назад из-за электромагнитного импульса. А немного погодя пришла ударная волна, которая вышибла стекла станции и повалила торговые лотки. Это была первая волна, вызванная ударом по Пулковскому аэропорту. Ракета попала точно в цель и взрыв испепелил аэропорт, сжег до тла Московский административный район и поселок Шушары. Ударная волна снесла южную ТЭЦ и дошла до станции уже ослабленной лесопарковой территорией и промзоной. Тем не менее, она потрепала строения в районе тупика Ильича, хотя и не разрушила их до основания. С другой стороны от железной дороги разрушений было чуть меньше и больше там пострадали здания от пажаров и мародеров, нежели от ударных волн ядерных взрывов.
Родька сидела на крыше и смотрела в маленький театральный бинокль, прижимая к себе левой рукой огромного оранжевого плюшевого зайца. Вон, у дальнего края крыши станции в раскладном кресле сидит Шум. Сегодня он часовой. Вон его бритый затылок, виднеющийся из-под черной обтягивающей лысину шапки. Правая рука Шума безвольно свисала. Рядом стояла бутылка мартини. Полчаса назад он в последний раз поднес ее ко рту. Сейчас он видимо уже уснул.
– За твоей спиной, как за каменной стеной, – вздохнула, Родька в адрес Шума и небрежно потрепала зайца за грязное правое ухо, которое грозило вскоре оторваться. Она стала медленно поворачивать голову, осматривая мрачные руины и уцелевшие, но заброшенные строения промзоны. Где-то скрипели педали и давно не смазанная цепь велосипеда. Она взглянула в ту сторону. Кажется, в направлении улицы Юннатов катит на своем, найденном где-то среди заброшенных жилых домов, велосипеде, Саныч. Куда и зачем? Вроде никто из их маленькой группы не горит желанием соваться в город днем, когда больше шансов нарваться на таких же, имевших несчастье выжить, но более мерзких в плане своей жизненной позиции. Так куда намылился злобный Саныч? Может он сам устраивает охоту на людей и набеги на их убежища. Да нет. Нет у них никакого оружия кроме стальных арматур и кухонных ножей, которые Саныч наточил и нацарапал на рукоятке имя каждого из их группы, чтобы у каждого было чем отбиваться если что. Такой нож был даже у нее. Да нет. Саныч старый и злой. Большой и крепкий. Но едва ли он будет нападать на кого-то, и грабить их. Но куда-то ведь он катит на своем скрипучем велосипеде?
– Что скажешь, Кенни? – вздохнув, спросила Родька у кролика. – Куда это он?
Кенни конечно молчал. Он всегда молчал, треклятый плюшевый ублюдок с ухом, которое скоро оторвется ко всем чертям.
– Молчишь, – покачала она головой, – Ну молчи, говнюк. Молчи.
Родька проводила взглядом удаляющегося Саныча. Посмотрела на дрыхнувшего скинхеда Шума расплющенного выпитым мартини. Прикрыла глаза и прислушалась к воющему в крохотных разбитых окнах ветру под потолком станции Рыбацкое, на крыше которой она находилась…
Как же, черт возьми, одиноко…
– Да что же ты молчишь сука! – вскрикнула вдруг она и стала с остервенением молотить кулаками по плюшевому кролику. Тот завалился на спину, устремив равнодушный пластмассовый взгляд в пасмурное небо. Родька вскочила и пнула его ногой со всей силы. Кролик заскользил по влажной от утренней мороси крыше и полетел вниз. Девочка подбежала к краю крыши и посмотрела на жалко валяющегося в больном и скупом на листья кустарнике оранжевого зайца. Зря, наверное, так? Она смотрела вниз, не зная, что ей теперь чувствовать, жалость или равнодушие…
– О боже мой, они убили Кенни, – вздохнула она пожав плечами. Затем, после недолгой паузы добавила, – Сволочи…
Родька прошла по крыше, взглянула на Шума. Тот храпел и причмокивал. Она поморщилась и завязала ему между собой белые и грязные шнурки его тяжелых черных ботинок. Затем усмехнулась и направилась к лестнице ведущей вниз. На землю, по которой три года назад прокатилась мировая ядерная война…

* * *

Сегодня удобный день. Все спят днем. В дозоре Шум. Этот идиот тоже спит. Хоть он и в дозоре. Кто заметит, что он ушел? Да никто. Ну а если и заметят. Кому, какое дело? Я что, тупо пойти погулять не могу? Да, днем опаснее чем ночью… Но черт возьми на этой окраине давно они никого не встречали кроме одиноких одичавших собак. От одинокой псины можно отбиться.
Осторожно, чтобы не хрустели под ногами мусор, Клим поднимался по ступенькам в уже знакомый универсам, что на Прибрежной улице. Вот он в зале, где они ночью доставали консервы. Вот покосившаяся картина с красивой и счастливой девицей. Так… А вот там и парфюмерный отдел. То, что нужно…

* * *

Щербатый вышел из большого деревянного ящика, в котором жил. Он постоял не платформе, растирая холодные руки и глядя на баррикады, которыми был закупорен тоннель, ведущий дальше на север. В подземные недра города. Станция бала огорожена стенами из ящиков, мешков, тюков и набитых барахлом коробок с двух сторон, чтобы ограничить доступ всему живому и холоду заодно. Но вот выбитые окна под потолком пора заколачивать. Лето и тепло никак не хотят наступать. Щербатый подобрал несколько нарубленных и проверенных дозиметром моряка досок от какого-то сарая (дрова из деревьев были опасны) и вернулся в свою конуру. Подкинул щепок в буржуйку, чья труба уходила далеко на улицу, стелясь в кустах. Снова лег на свой топчан и вернулся к чтению. Это была какая-то толстая книга без обложки и видимо уйма страниц отсутствовала. Сюжет был чертовски удручающим, особенно в нынешнее время. Какие-то выжившие после ядерной войны кексы за каким-то хреном перлись через всю замерзшую в ядерной зиме Россию на восток в сторону Америки и увязли где-то на Урале, столкнувшись с отвратительными и неправдоподобными мутантами. Вообще, его эта книга бесила. Бесило то, что она про ядерную войну. Бесила бравада главных героев и тупость, и нытье самого главного и молодого персонажа. Бесило то, что не было начальных страниц, и он вообще не мог понять сюжет. Но отчего-то оторваться от чтения не мог… И читал и читал, проклиная про себя безвестного и явно нездорового на голову автора этой писанины…

* * *

Моряк посмотрел на оставленную им некоторое время назад метку на стене тоннеля. Вода так и не спадала. Там где метро было глубоко под землей, все было затоплено. И угораздило же первого императора построить город на таком плывучем грунте. Впрочем, тогда он про метро явно не думал.
Моряк посветил фонарем на схему. Он где-то в районе Обуховской станции. Собственно это сама станция и есть. И он тут уже был, конечно, если оставил метки. Платформа еще сухая. А вот пути уже давно под водой. Он тут был и не раз. А вот дальше… Надо дальше. Но вода… Дозиметр показал, что она фонит. Не смертельно. Но лезть в нее нежелательно. Правда есть у него кое-что припрятанное здесь. И Моряк стал разгребать завалы мусора, и тлена, которого было полно на станции после того бардака, который творился три года назад. В большой непромокаемой сумке был специальный водолазный костюм. Не для простых дайверов, любителей половить креветок и отколупывать кораллы в теплых экваториальных водах. Этот костюм был для тех, кто выполнял важные миссии в ледяных водах севера. Он предохранял от холода и хорошо изолировал от враждебной внешней среды. И в баллонах был еще воздух. Но мало. Надо дойти до пожарной станции, что за Славянкой. Там должен быть компрессор. Только вот как он будет работать без электричества, чтобы набить баллоны сжатым воздухом? Возможно, там есть дизель-генератор…
За спиной послышался шорох. Моряк выхватил нож, точно такой, какой был у всех на станции Рыбацкое. С надписью «Моряк» на рукоятке, которую сделал Саныч.
Крыса… Это всего лишь шуршала в мусоре крыса, попавшая сейчас в луч фонаря. Моряк усмехнулся.
– Раньше, чем вы сожрете всех людей, люди начнут жрать вас, – пробормотал он. – Еще посмотрим, кто кого.

* * *

Ваффен не любил быть один. Он с тоской смотрел в потолок своего большого деревянного контейнера, одного из многих, которые притащили сюда они уже неизвестно когда с ближайшего склада. Он был здесь, на этой станции с первого дня. Они ехали в этом поезде. Он и родители. Родители умерли. Были в этом поезде еще люди. Много людей. Многие остались, мастеря убежище с угрюмым Санычем. Другие ушли сразу. Потом люди умирали и погибали. Чуть позже прибилась к ним одинокая и перепуганная Родька. Нынешним своим составом они жили уже года полтора, наверное. Ну, недавно Моряк появился. Вообще больше всего Ваффену грело душу то, что с ним Родька. Как-то теплее оттого, что с ними это чадо. Может и мужики еще не оскотинились окончательно именно из-за чувства ответственности перед этой сироткой. Но, черт возьми… Она-то растет. И это уже заметно. Взрослеет. Что же дальше-то будет? По-другому совсем будет. Нехорошо как-то будет.
Снаружи, на платформе, слышались медленные шаги и звук, будто что-то волокли. Ваффен вышел из своего жилища. Это была Родька. Она шла одетая в мешковатое и большое ей пальто и резиновые сапоги, угрюмо повесив голову. Даже как-то наигранно угрюмо. Она волокла своего огромного оранжевого зайца за уши и, тот покорно шуршал по полу станции пока, наконец, у него не оторвалось одно ухо. Она остановилась. Лениво повернулась и с презрением взглянула на плюшевого инвалида.
– Родька! У меня есть нитки и иголка! Я могу пришить! – торопливо заговорил Ваффен, словно стараясь как можно скорее стать ей полезным.
Она еще раз вздохнула. Кинула оторванное ухо рядом с кроликом и выдохнула:
– Шей…
Затем повернулась и побрела к своему, самому далекому ящику.

* * *

Жиган чертыхнулся и еще раз потер ногой о сухой кустарник, в надежде избавиться от того липкого белесого дерьма, в которое он вляпался. Все-таки удивительно, что только люди не хранили на своих балконах. Вот что это такое? Краска загустевшая? Вот ведь западло какое. Самое обидное, что он тысячу раз делал ночные вылазки и ничего. Не встревал никуда. А тут средь бела дня… Блин…
– Жиган? – Вышедший из-за угла полуобрушевшегося здания Клим с удивлением уставился на своего товарища. – А ты чего тут?
– А ты чего? – вопросом на вопрос ответил Жиган.
– Да я это… – он нервно поправил вещмешок у себя за спиной. Шарахался в окрестностях.
– Ну, так и я. А чего ты днем шарахаешься? Взбучку от Саныча захотел?
– А сам-то чего?
– Да я это… Людей каких-то увидал издалека. Проследить хотел. Но упустил.
– Аааа… Ну пошли домой. Обед скоро.
– Айда. – Жиган кивнул, – Чего там тащишь?
– Да так… – Клим многозначительно пожал плечами. – Что на обед-то сегодня?
– Да те же консервы. Забыл что ли?
– Да я так… Думал может новое что-то…
– Откуда. В рейд никто пока еще не ходил. А вот может ты, что-то тащишь? – Жиган снова вернулся к содержимому вещмешка Клима.
– Да барахло там, – нервно поморщился Клим.
– Что за барахло?
– Да… Ну это. Из аптеки. Может для желудка там, своего что найду.
– Ага. Просроченное. Да выгребли все аптеки сразу. Чего ты там найти мог? Пыль?
– Отвянь, а. Вот пристал.
Они уже подходили к своей станции, когда с крыши ее донесся какой-то звук и вопли. Похоже орал Шум.
– Что там такое? – Жиган насторожился. – А ну побежали, что за палево там.
Клим присел, схватившись за живот.
– Давай без меня… – прокряхтел он. – У меня опять приступ.
– Черт. Ладно. – Жиган махнул рукой и побежал к лестнице.

4.

– Гулять любите?! – Саныч по обыкновению шваркнул кулаком по столу. – Это что за херня?! Я что говорил по поводу дневных шатаний?!
– Да, что ты Саныч, – хныкнул Шум держащий у разбитого носа влажный платок. – Ты спроси, какая падла мне шнурки завязала! А если бы я с крыши навернулся мля! Ваффен, ты сучонок чухонский это сделал?
Они снова собрались в вагоне, служившем им столовой. Такой нынче выдался обед. Эмоциональный и конфликтный. Родька больше не разглядывала людей. Она сидела тихо в стороне и, молча смотрела в свою миску, боясь хоть чем-то выдать свою проделку.
– Пошел ты нахер! – истерично воскликнул эстонец в ответ Шуму.
– Я тебя на ремни порежу, Ваффен!
– Угомонитесь! – заорал Саныч. – Кто это сделал на самом деле?! У кого мозги набекрень и такие шутки шутит, а?!
– А нехрен спать на вахте, – послышался голос Моряка.
Все взглянули в его сторону. Его бороду, не таясь, пересекала злая ухмылка.
– Кто бы не сделал, был прав. – Добавил Моряк.
– Так это ты?! – зашипел скинхед. – Я тебя урою чурка!
– Я над спящими часовыми не так стебусь. – Спокойно проговорил военный. – Если бы это был я…
И моряк вдруг вскочил со стула и, схватив Шума сзади за голову, приставил к его глотке нож.
– Я бы сделал глубокий надрез от уха до уха! И вытащил бы оттуда твой поганый язык!
– Сделай это сейчас, – Хмыкнул Ваффен.
Саныч медленно поднялся во весь рост. В его руке лязгнул кусок арматуры.
– Ну-ка отпусти его, тельник. Я кому сказал. – Угрожающе произнес машинист электропоезда.
Моряк бросил на Саныча злой взгляд. Видно он очень не любил когда ему угрожали. Оттолкнув от себя скинхеда, Моряк сел на свое место и стал есть.
– Я же говорил вам, что он чурка, – проворчал Шум, косясь на военного.
– Если у него темные волосы и борода, то это еще ничего не значит. – Пожал плечами Щербатый.
– А твоя рожа что значит? – ухмыльнулся скин.
– Слышь, бритоголовый. Я эту арматурину сейчас об твою голову гнуть начну, – предупредил Саныч.
Шум замолк.
– Итак, слушайте меня. Дурость ваша меня порядком допекать начала. Это мое метро. Это мой поезд. Это моя, мать вашу, станция. Кому что не нравится, валите к бениной маме. А если вам тут комфортно и уютно, то сидите и не рыпайтесь. И шутить так друг над другом не надо. И бродить средь бела дня в поисках беды не надо. Ладно, сами сгинете. А как беду сюда приволочете? А? Ваффен!
– Чего…
– Ходил куда?
– Я никуда не ходил. Я на станции был. Родька видела, что я на месте.
– Ладно. Щербатый, ты.
– Я тоже дома сидел. Книжку читал. – Щербатый снова пожал плечами, опустив лицо и поедая обед.
– Клим?
– Чего Клим… – он угрюмо посмотрел на Саныча.
– Шлялся где говорю!
– Я лекарства искал. Язва замучила, спасу нет.
– Нашел?
– Нет, – Клим дернул плечом.
– Погоди, а что за барахло ты тащил? – удивился Жиган.
– Просто барахло, – буркнул Клим.
– Так ты говорил что…
– Да нет там ничего путного, – разозлился Клим.
– Моряк? – Хмурый Саныч повернул голову в сторону бородатого.
– Я в тоннель ходил.
– А за каким хреном?
– Уровень воды смотрел. Не повышается ли. И фон замерял.
– Ну, это конечно дело полезное. И в тоннель ходить не по городу шляться все же.
– Ишь… Герой, – хмыкнул Жиган.
– А ты Жига куда задницу свою волочил?
– Я людей видел.
– Да?
– Да, – Жиган огрызнулся. – Это ведь наш дозорный славный видеть должен был, а не я. Но он так вахту несет, что даже не заметит, как его отпердолили, пока рожать пора не настанет!
– Жиган, да ты полегче! – протестующее воскликнул Шум. – Ты сам-то в дозорах не стоишь!
– Хайло завали! – рявкнул Саныч. – Так откуда и куда люди шли?
– Ну… Трое… По путям. Мимо старого Рыбацкого. Потом на Гоголя свернули. Ну, я их из виду потерял потом.
– А мы же с тобой на Караваевской встретились. – Клим посмотрел на своего товарища.
– Ну да. Ну, так я ведь искал их. А потом этот крендель орать на крыше стал, когда шнобель разбил себе. И мы бегом обратно.
– Шнобель у чурок, – буркнул Шум. – У меня нос.
– Короче, кучка баранов. Меня слушайте. Я больше повторять не буду. Без моего ведома никуда. – Угрожающе произнес Саныч. Затем схватил за шиворот скинхеда. – И сука не спать на посту!
– А ты сам куда ходил, а старый? – Шум вдруг оскалился, показывая покрасневшие от натекшей из носа крови зубы.
– Не твое собачье дело!
Он оттолкнул от себя бритоголового и, усевшись, начал есть.
– Саныч, ну ведь это тоже не дело. Сам бродишь где-то днем, а нам нельзя? – покачал головой Жиган.
– Я сказал. Это не ваше дело. А еще я сказал, если кому что не нравится, то валите отсюда подобру-поздорову. Ясно?

* * *

– Если такое лето холодное, то какой зима будет, а? – вздохнул Ваффен устало глядя в потолок вагона.
– Нда… – буркнул Щербатый, перелистнув страницы проклятой книги про ядерную войну. – Зима термоядерная настает. Вот что. Напророчили-накаркали, писаки хреновы.
Они иногда задерживались в вагоне. Щербатому просто, потому что в вагоне нравилось больше чем в тесном ящике-доме. А Ваффену нравилось быть с кем-то еще, но не в одиночестве. Тем более перед заступлением в дозор на крышу станции. А сейчас именно его очередь. Стуча подошвами своих ботинок, в вагон вошел бритоголовый Шум.
– А вы, какого хрена языки, в задницу засунувши, молчите? Чего меня не поддержали? – зло проворчал он, щупая свой нос.
– А с чего это нам тебя поддерживать? – усмехнулся эстонец.
– Да потому что он достал уже своим мнимым превосходством. А вы овцы…
– Чего ты хочешь, Шум? – Щербатый поднял на него глаза.
– Да достало все это уже. А вас что нет? Сами посудите. В дозор на крышу ходим только мы трое. Саныч не ходит. Клим и Жиган не ходят. Моряк не ходит.
– Ну, ты еще Родьку включи сюда, – усмехнулся Ваффен.
– Да я больной что ли? Понятное дело, она мелкая еще. Но зато на пост иногда пожрать приносит. Вот сухарики мне сегодня принесла. – Он снова пощупал свой нос. – Может это она шнурки… Хотя нет. Она не могла такое сделать…
– Так чего ты хочешь, Шум? – Повторил свой вопрос Щербатый.
– Да пора уже менять что-то. И хватит Санычу уже командовать. Вот чего я хочу.
– Объясняю, для особо одаренных. – Вздохнул Щербатый. – На Климе и Жигане ночные вылазки по поиску жрачки и всего остального…
– Так я тоже иной раз с ними хожу?!
– А толку? Да и не обязывает тебя никто этого делать. Ты сам шарахаться по руинам любишь вот и ходишь. Моряк дозиметром своим полезен. Да и он человек новый и мутный. Вот Саныч и не хочет его в дозор ставить. Но терпит из-за прибора и за то, что мы почти месяц жрали то, что нам моряк тогда принес когда появился. А сам Саныч… Так он тут все своими руками сделал. Ты забыл? И столовую эту облагородил. И отхожее место сварганил. И жилища из деревянных контейнеров. И отгородил станцию от тоннеля и улицы. И печки. Мы ему и так все обязаны. Так зачем ему в дозоры ходить? И почему бы ему тут главным не быть?
– Ну, ты точно базаришь как овца, красавчик, – усмехнулся Шум.
– Да иди ты тогда в жопу.
– Слушайте. Ну, ведь в самом деле, надо что-то менять, а?
– С этим согласен. – Задумчиво кивнул Ваффен. – Нам место обитания менять надо.
– Чего? – Щербатый уставился на эстонца.
– Уходить надо. На юга. Сам говоришь, что ядерная зима настает. А там теплее. Растительная пища. Людей побольше выжило. Вон, в Астрахань, например. Там арбузы.
– Там чурок дохрена, – поморщился Шум.
– Ну, ты же, бесстрашный скинхед, нас защитишь. Нет? – Усмехнулся Щербатый.
– Как же. Защитит он. – В свою очередь усмехнулся эстонец. – Это ведь не толпой в пятнадцать человек забить в переулке своими ботинками одного уставшего от работы гастарбайтера. Там ведь может сделаться реально страшно…
– Ты сейчас, чухон, своими словами подавишься! – рявкнул Шум.
– Я сильно сомневаюсь. – Нахмурился Щербатый. – Слушай. Дружище. Ну не напрягай ты воздух. Иди домой спать.
– Слабаки… Телки… – проворчал Шум и вышел из вагона.
– Надо уходить на юг. – Сам себе прошептал Ваффен и вспомнил вдруг про огромного оранжевого зайца. Который, лежал сейчас, у него в конуре. И естественно, он снова вспомнил про Родьку.

5.

Отчего такое чувство, что все они лукавили? Что происходит вообще с людьми? Саныч заметил, что они все чего-то недоговаривают или?… Так ведь и он сам недоговаривает.
Родька смотрела в потолок ящика являвшегося ее жилищем. Старику надо отдать должное. Он предоставил ей наиболее комфортное жилище. Большой ящик с примыкающими еще двумя ящиками. Отдельный санузел, чтоб не ходить по нужде с мужиками взрослыми. И отдельное помещение с большой алюминиевой ванной. Чтоб можно было мыться отдельно и, не выходя из своего жилища. Прям квартира с ванной и туалетом. И все это особняком. Подальше от остальных ящиков-жилищ. Чтоб не слышать мужского храпа и мата.
В банке догорала очередная лучина. Родька обычно не засыпала, подолгу пялясь в потолок наструганных досок, пока лучина не потухнет и тьма не позволит ей любоваться хаосом торчащих из досок волокон. Интересно. Оттого что доски такие мохнатые, внутри ящика теплее, чем в том, который из гладких и струганных досок?
Она поежилась в очередной раз на своей койке. Почему-то сегодня эта койка совсем неудобная. Да и вообще день какой-то дурной сегодня. И шутка эта со шнурками… Зря так. Шум не плохой парень. В общем-то. Да и калечить его она не собиралась. Просто хотела пошутить, а он нос себе расквасил… Да что такое с этой койкой…
Родька поднялась и стала поправлять старый матрац. Кажется, под ним что-то есть. А что там может быть, если там ничего еще сегодня ночью не было?
Она приподняла матрац и сначала замерла от неожиданности и ярких красок, бросающихся с глянцевой обложки, мерцающей в свете одинокой лучины. Что это такое? Теперь, присмотревшись, Родька поняла, что это журнал. Иностранный. Название большими буквами и… На обложке улыбающаяся голая девица. И журнал не один. Стопка целая. И все такие… С девками на обложках…
Откуда это здесь? Девочка медленно достала первый журнал, и раскрыв его оторопела. На развороте крупным планом обнаженная женщина смотрит прямо на нее и улыбается… При этом она сидит верхом на голом мужике и рядом кажется еще один голый мужик и она своей рукой держится… Это удав?! Ужас, какой! Это не удав! Она отшвырнула от себя журнал и фыркнула. Откуда у нее под матрацем взялась порнография?
Лучина погасла.
Родька сбросила на пол остальные журналы и снова улеглась на своей койке. Ну, ведь не могли они сами собой тут появиться. Кто-то подложил их сюда. Зачем? Это такая шутка что ли? Когда все соберутся на ужин, задам вопрос, какому идиоту пришло в голову подсунуть мне это. Ужин… Ужин… А когда ужин… Впрочем позовут когда будет ужин… А сейчас можно поспать… Хотя… Ужин… Черт так ноет в животе когда очень хочется кушать. Но ведь сейчас не хочется кушать. Отчего заныло? Но только не в животе… Ниже… Холодный ком такой…
Родька резко встала и, разозлившись, стукнула себя кулаками по коленям. Что это еще такое? Она нащупала в старом пуфике у койки новую лучину и спички. Зажгла. Взглянула на разбросанные журналы. Может их пойти в печку бросить? Это ведь они покоя не дают. Это ведь из-за них сейчас не уснуть. Потому что очень хочется их все перелистать и как следует разглядеть, что там делают эти голые люди. И как это вообще…
Она собрала все журналы и запихала их под койку. Оставив один, который принялась с особым тщанием разглядывать.
И тут в ее ящик постучали. Родька нервно захлопнула журнал и сунула его под матрац.
– Кто там?
Дверь открылась, и в ней показался огромный оранжевый кролик, которого она называла Кенни.
Кролик протиснулся в ее жилище и следом Ваффен, держащий его в руках.
– Вот. Пришил. – Эстонец улыбнулся, и щеки его густо покраснели. – Как обещал…
– Спасибо. – Родька кивнула и, приняв зайца, усадила его рядом с собой. Затем взглянула на Ваффена. Он не уходил. А она очень хотела, чтобы он поскорее ушел. Ведь ее ждало содержимое этих красочных журналов.
А парень чесал голову и явно что-то хотел сказать, но не решался.
– Ты чего, Вафик? – спросила она с некоторым раздражением и, борясь с искушением сказать «уходи поскорее».
– Слушай, Родька. Тут, вот какое дело. – начал он, опуская взгляд. – Лето не наступит никак. А потом осень. Потом зима. Первые зимы мы пережили еще как-то. Но сейчас становится еще холоднее… И тучи не расходятся никак… И жрачку доставать все труднее. И меньшее…
– Да я в курсе, зайкин. – Фыркнула Родька. – А чего ты сказать-то хотел?
– Я уйти собираюсь. На юг. Вот… К Астрахани поближе. Там тепло. Растительный корм. Да и войны, наверное, меньше было, чем тут, у границы. Вот… Я это… Пойдем со мной, Наташа.
Она вздрогнула. Впервые за черт знает какое время ее назвали по имени. Как это… Трогательно? Нет. Странно.
– Зачем? – настороженно и тихо произнесла она.
– Так я же сказал…
– Саныч что-нибудь придумает. Вас же тут семь мужиков. Неужто не справитесь?
– Так вот… Слушай. Ты ведь взрослеешь. Понимаешь? Это раньше ты ребенком была. А теперь ты… У тебя вон… грудь появилась… Извини что я так прямо…
Она снова вздрогнула и почувствовала, как между лопаток проступила капелька холодного пота и покатилась вниз, но еще выше талии впиталась в одежду. Какая жалость… Она так приятно ласкала позвоночник и, так хотелось, чтобы она катилась за копчик… Черт да что это такое со мной?… И почему он заговорил про грудь… Чертовы картинки из журнала… Как же они теребят мозги и заставляют ныть этот холодный комок…
– А мужики эти… Они уже по-другому на тебя смотреть начинают. Я заметил. – Продолжал Ваффен. – Они скоро… Они захотят… Как бы это сказать…
– Трахнуть меня? – она выпучила на него глаза и при этом сделала невероятно невинное выражения лица.
Теперь вздрогнул Ваффен. Он даже шаг назад сделал.
– Ты это… Ты же маленькая совсем и такие вещи… – пробормотал он.
– А ты? – прямо в лоб спросила Родька.
– Я?! Нет что ты! – протестующее воскликнул он. – Я же говорю ты еще маленькая… Ребенок совсем… Я нет… Я надежный…
– Тогда зачем ты меня зовешь?
– Ты не подумай. Я просто переживаю за тебя… Ну и я самый молодой тут… Ну и… Потом… Когда ты совершеннолетней станешь. Вдруг… Ну там… Чувства появятся… Но до того ни-ни! У меня даже в мыслях такого нет! Я не буду посягать на твою невинность! И я даже притрагиваться не буду!
«Это пока Саныча рядом не будет, который башку за это открутить может», – подумала Родька.
– Слушай, Вафик, ты же не сейчас собрался уходить?
– Ну… Не прямо сейчас конечно… А что?
– Я подумаю над твоими словами. Хорошо? Спасибо за то, что переживаешь за меня. Хорошо? И за Кенни спасибо. А сейчас можно я посплю? Я меня голова что-то побаливает. Я ведь взрослой становлюсь, – она ухмыльнулась. – Женские дела, знаешь…
– А… Ну да… – он попятился к двери. – Конечно… Но ты имей ввиду…
– Конечно зайкин.
Ваффен ушел. Родька облегченно вздохнула.
– А не ты ли мне эти журналы подсунул? Или нет? На невинность мою покушаться не будешь… Притрагиваться не будешь… Тогда зачем ты мне нужен…
И она в нетерпении вытянула из-под матраца глянцевый журнал.

* * *

– Что Клим, опять хреново? – спросил Жиган, усевшись на пол рядом с койкой своего друга.
– Да… Язва, мать ее… – вздохнул лежащий на боку и поджавший к себе колени Клим.
– Нда… – Жиган покачал головой и ухмыльнулся. – Вот скажи честно, это того стоило?
– О чем ты?
– Я о язве твоей. Стоила твоя преждевременная свобода того, что ты сейчас так загибаешься?
– Да что ты несешь я не пойму? – Клим уставился на Жигана.
– Мы же в армию вместе пошли. И в учебке вместе были.
– Это я помню, черт возьми. А при чем тут язва?
– Ты думаешь, я не знаю, из-за чего ты комиссовался?
– Да из-за язвы этой проклятой… И что?
– Ты же сам ее сделал Клим. – Жиган обличительно посмотрел на него. – Я ведь знаю как ты достал эти пилюли желатиновые, и порошок из них высыпал. Засыпал на его место марганцовку и жрал на ночь. И сделал себе язву, чтоб откосить от армии.
На это Клим ничего не ответил. Он просто закрыл глаза и поджал губы.
– Ну что? – продолжал Жиган. – Стоило это того? Я вот поначалу завидовал. Как ты быстро домой отправился. Да я тоже этот дурдом ненавидел. Но я отслужил свой срок, и нет у меня никакой язвы. А ведь столько лет уже прошло. Я уже и забыл, что такое армия. А ты вот… С язвой теперь на всю жизнь… Стоило это того? И потом я мог утсроиться на любую работу. Хоть в МЧС хоть в ментовку да хоть обратно в армию. И я в охрану пошел, а там первое, что спросили так это военный билет. А ты? Комиссованный. Тебя только учителем в школу и взяли на нищенскую зарплату. А я карьеру по охранной линии себе сделал. Разрешение на огнестрел. Замом начальника стал…
– Да какая нахрен теперь разница кто кем работал, и у кого какая зарплата была?
– Тут ты прав, конечно. Ну а здоровье? С язвой и раньше было непросто, а сейчас? Особо выбирать не приходиться, что хавать… Но ты вот загибаешься… А дальше только хуже будет. Диетпитания не предвидеться.
– Слушай, чего ты мне сейчас на мозги давишь?! – воскликнул Клим и перевернулся на другой бок. Лицом к стене. – Да я сделал ошибку по молодости. Глупую и непростительную ошибку. Так зачем меня теребить сейчас? И так хреново…
– Клим слушай… Эй… Ты чего? – Жиган приподнялся и взглянул на своего товарища. – Клим ты что, плачешь что ли? Ну, ты даешь.
– Отвали слышь! – рявкнул Клим. – Уйди отсюда! Я поспать хочу! Нам после ужина в город идти! Дай отлежаться, козел чертов! Или один пойдешь!
Жиган покачал головой, взглянул на Клима то ли с сочувствием, то ли с презрением. Хлопнул его по плечу и ушел.
Клим еще долго лежал, думая о том, каким он был идиотом тогда, в армии. Что цена за свое раннее освобождение от этого кирзового запаха непомерно высока. Что Жиган на все сто прав… Думал… Ругал себя. Затем вздохнул и поднялся. Вышел из своего ящика. Осмотрел станцию. Все сидят по своим норам. Ждут ужина. Это хорошо. Он вернулся в свое жилище. Присел на несколько минут, держась за желудок и морщась от боли. Затем извлек из-под койки свой вещмешок и направился к самому дальнему обитаемому ящику. Там жила Родька.
Клим не видел, что на крыше одного из вагонов сидит Моряк и смотрит ему в спину. Моряк часто забирался либо на гору ящиков и дров у стены либо на вагон. Он ловил дневной свет из окон под потолком станции и изучал свои бумаги и карту. А иногда наблюдал за последними пассажирами этого поезда, который уже никогда и никуда не поедет. Сейчас он делал и то и другое.

6.

Здесь, на улице Седова. Возле покосившейся панельной пятиэтажки с выгоревшими окнами он бывал раз в неделю. Первый Раз он пришел сюда вечеров того дня, когда город еще полыхал. Полыхал и этот дом. Но он все же ворвался в горящую квартиру на первом этаже в среднем подъезде. Он никого не нашел дома. Возможно, в этом было его счастье. Его жена. Его разведенная и жившая с ними дочь. Его внучка, Маринина дочурка по имени Арина… Их не было дома, когда в его объяло пламенем от тепловой волны, после которой последовала волна ударная. Потом он вернулся в электродепо. Он рассчитывал, что они придут к нему. Ведь там было место его работы. И это место было далеко от эпицентров. Тогда он стал регулярно наведываться к этому дому. И оставлял на обгоревшей двери, рядом с десятком других оставленных кем-то записок, свою.
«Девочки мои. Я живой. Я здоров и со мной все в порядке. Я на месте моей работы. Молю вас идите туда. Я буду вас ждать. Мы перенесем эти лихие времена. Ваш великан. Степан Саныч».
И прошло три года. Он не знал что с милыми его сердцу женщинами. Он искал их. Не нашел. И постоянно приходил сюда. Читал записки и свежие царапины на стенах. Вестей от его семьи не было. И на работу они так и не пришли. На стенах обвалившегося электродепо он так же написал что если они пришли и не нашли его, то пусть подождут сутки. Или оставят послание. Он жив и он рядом. Он приходил туда каждый день. Благо рядом. Ничего. Никаких следов и вестей. Поначалу он приходил к дому почти каждый день. Теперь реже. Раз в неделю. Но он продолжал писать записки. Теперь это была единственная записка на обгоревшей двери его подъезда. Иногда записка пропадала, и он надеялся, что ее взяли его любимые. И он писал новую, на всякий случай. Но… Они не появлялись. А старую, быть может, сорвало ветром. Смыло дождем. Или сорвал кто-то чтобы написать свою… Или… Просто подтереть бумагой зад.
Подойдя к дому, он долго его осматривал. Осматривал выгоревшую квартиру. Потом садился на панель, вывалившуюся с пятого этажа, и сидел так пару часов. И плакал… Но, пора возвращаться… На станцию… Саныч поднялся. Вернулся еще раз в квартиру. Вот комната его дочери и внучки. Стальная рама на полу. Все что осталось от аквариума и рыбок, которых так любила Ариша… Вот его комната. Вся черна от пожара. Ничего здесь не осталось кроме его памяти о супруге. Вот кухня. Сгоревший холодильник. Раковину кто-то давно утащил. На стене остались стальные каркасы для цветочных горшков. Здесь они собирались вечерами за ужином… Ничего больше нет. И их… Тоже нет… Но они ведь не сгорели. Он не видел их мертвыми. А значит, они могут быть живыми. И, значит, он придет сюда еще. Саныч вышел на улицу. Сел на свой ржавый и скрипучий велосипед. И отправился на станцию, которая стала его домом с того дня, как этот сгорел.

* * *

Моряк осторожно зашел к пожарной части со стороны реки Славянки. Под покровом зарослей он наблюдал через бреши в бетонном заборе за строением и площадкой возле него. Высокая кирпичная башня обрушилась, видимо еще от взрывной волны и россыпью обломков лежала на стоянке. Там же лежал и перевернутый, разбитый пожарный ЗиЛ-130, который был установлен на башне как памятник.
Моряк заметил еще неделю назад, что депо кто-то облюбовал. А это было, небезопасно для них, учитывая близость станции Рыбацкое. Неизвестно кто и с какими мыслями здесь жил. Пару дней назад он пробрался туда и смог сделать предварительные выводы. Скорее всего, там жил один человек. Однако смущало обилие женского нижнего белья, которое он нашел в обитаемом помещении. Причем белье это было не свежее. Многие элементы со следами крови. И две кровати. Одна тоже в крови и на ее душках были четыре наручника. Для рук и ног. Ему не терпелось спросить этого постояльца, кого и зачем он там приковывал. Но дождаться или поймать человека пока не мог. В голове Моряка, который всегда видел в человеке в первую очередь самое скверное, уже имелась догадка. Он, это постоялец заброшенной пожарной части, ловит женщин. И насилует их. На той койке. Но что с этими женщинами происходит потом? А не мог ли это быть Щербатый? Он же работал в этой пожарке. Может оттого и не может Моряк его поймать, что когда он идет сюда, то Щербатый в это время на станции. Но, похоже, что постоялец тут живет, а не наведывается изредка. Да и Щербатый почти не покидает станцию. Единственная возможность уйти незамеченным у него, когда он несет вахту на крыше станции.
Моряк осторожно двинулся вдоль забора, стараясь быть незамеченным. Многие плиты от ограды пожарной части растащили в первое время. Причем большинство именно жители станции во главе с Санычем. Они возводили там барьеры из этих плит. Тогда у них вроде был рабочий грузовик. Тот самый, который уже давно стоял возле станции со сдохшим аккумулятором, пустым баком и порванным колесом. Именно им таскали эти плиты.
Похоже, и сегодня тут нет этого постояльца. Печка не дымит. Тишина. Он уже дошел до автобоксов. Машин здесь не было. Щербатый говорил, что они уехали по тревоге когда первая ракета ударила… И не вернулись конечно. Кто же все-таки здесь живет? И что становится с его невольницами? У забора за кустарникам начинался крутой склон к реке. Оттуда послышалась возня. Моряк достал нож и затаился. Стал осторожно двигаться на это шум. В рыхлой земле вырыта большая яма. В ней все кишело крысами. Именно они издавали это шум. Моряк огляделся. Никого. Он швырнул в яму камень и крысы мгновенно бросились в рассыпную. И Моряк заглянул в эту яму…

* * *

– Да-да, – послышался приятный голосок из ящика, когда Клим постучал по нему.
Он вошел. Родька сидела на кровати в обнимку со своим противным зайцем.
– Приветик, – улыбнулся Клим. – Не помешал?
– Да нет, – она уклончиво пожала плечами.
– Слушай. Девочка. У меня кое-что есть для тебя.
– Да? – она подняла свои бровки. – И что это?
– Я вот тут подумал… – кашлянул он, раскрывая свой мешок. – Ты ведь становишься взрослой. Ну… Ты девушка. А спутниками девушек всегда были, да и должны быть такие вот вещи.
И он стал выкладывать косметические наборы. Помаду. Пудреницы. Зеркальце. Гребешки. Лосьоны и мыло. Затем как-то смущенно достал большую упаковку гигиенических прокладок. – Вот… Это тебе… В общем…
Она уставилась на Клима. Он хочет, чтобы я была напомаженной и румяной? С подведенными глазами? – думала Родька. Так я буду выглядеть взрослее и желаннее… Вот оно что… А не он ли подсунул мне эти журналы чтобы пробудить гормональную бурю? Очень хитрый ход…
– Спасибо вам. – Тихо сказала она. Клим был единственным здесь, к кому она обращалась на вы. Наверное, потому что он школьный учитель, а она еще школьница. Он конечно не в ее школе преподавал. Она вообще не из этого города. Ей выпала доля оказаться здесь потому, что она с мамой приехала сюда к бабушке во время тех летних каникул… – Спасибо повторила она.
– Да не за что, – Клим подмигнул ей. – Ты если что, не стесняйся. Обращайся. Я для тебя все сделаю. И пользоваться этим не стесняйся. А если что, ты спрашивай. Я подскажу. – Он снова подмигнул.
«Ага. Особенно насчет прокладок», – подумала она, «Небось, и рад будешь показать на натуре, куда это прикладывают».
– Ну, бывай. До ужина. – Сказав это, Клим ушел.
На крыше вагона уже не было Моряка. Он в это время как раз направлялся к пожарной части, что была недалеко.

* * *

То, что он увидел в этой яме, заставило его просто бежать. Бежать без оглядки. Пока его не вырвало. Он прислонился к дереву, тяжело дыша. Снял флягу с водой с пояса. Прополоскал рот. И прикрыл глаза.
– Почему я бегу… Почему черт возьми я бегу… Я же офицер… – Шептал он сам себе. – Я боевик. А ты… Мразь… Ты не просто насильник… ты… – И снова подкатил рвотный спазм…
– ОН ЛЮДОЕД!
Моряк сдержался. Он сделал глубокий вдох и плеснул себе на лицо воду. Поднялся на ноги и посмотрел в сторону этой пожарной части.
– Людоед… А знаешь, паскуда, на мне гораздо больше жизней чем на тебе. Вот ведь в чем парадокс… Но ты же мразь, – Выдавил он стиснув зубы, – Только ты, дерьма кусок, не знаешь, кто напал на твой след. И теперь тебе пи…

7.

Странные и нервирующие ощущения, что охватили ее, из-за этих чертовых журналов стали порядком надоедать. Она даже почувствовала неловкость и стыд. И снова твердое желание сжечь эту гадость, но почему-то уничтожение журналов она решила отложить. Однако она чувствовала себя грязной и липкой. Как те девицы с глянцевых страниц. А значит сегодня надо помыться. Непременно принять ванну и смыть с себя все это…
Если по началу Родька испытывало любопытство, желая знать, кто подбросил ей эти журналы. То сейчас она сгорала от злобы к этому неизвестному.
Она смотрела исподлобья на всех жителей станции, собравшихся за столом для ужина. А может они все? Может они все сговорились и решили, как это там у старшеклассников слово такое было… Пустить по кругу? Или все-таки кто-то один? Кто? Вон Ваффен сидит и краснеет. Жует свой ужин и то и дело окидывает всех беглым взглядом. Задерживает взгляд на ней. Краснеет еще больше и снова смотрит в еду. Клим. Клим украдкой на нее смотрит, пока не замечает на себе ее взгляд. Он не просто на нее смотрит. Он на ее губы смотрит. А она их напомадила тем, что он сегодня принес. Специально. Все-таки Клим явный кандидат в этот неизвестный источник порнографии… Жиган. Этот чешет за ухом и постоянно бросает взгляд на Моряка. При этом ухмыляется. Жиган не любит Моряка. И походу это его единственный интерес. Нет. Скорее всего, это не Жиган. Моряк. Все время мутный и мрачный. Может он? Сегодня он вообще сам на себя не похож. Бледный какой-то и не ест. Губы поджал. Хмуриться, и смотрит в сторону. Потом коситься на Щербатого. Что это с Моряком? И от чего такой его испепеляющий взгляд заслужил Щербатый? Щербатый вообще тихо сидит. Есть неторопливо, и читает свою потрепанную книгу. Либо просто закрывает ею свое безобразное лицо. Нет. Все-таки читает. Вот он лизнул свой палец и перелистнул им страницу. Что-то там, в школе Любовь Петровна говорила про такое перелистывание страниц? Это некрасиво. Это негигиенично. Это дурная привычка. И страницы портятся. Точно! У журналов замусоленные такие уголки страниц. Будто кто-то облизывал палец, листая их. Щербатый?! Но Щербатый берет страницу за верхний уголок. А там замусолены нижние. А может это он сейчас за верхний берет, потому что книгу на весу держит и так неудобно за нижний брать? Да нет. Щербатый он… Он закомплексованный. Тихий и безобидный.
– Что за тупая привычка читать за столом? – нарушил тишину хмыкнувший Шум.
– На хер пошел, – угрюмо ответил Щербатый не отвлекаясь от чтения.
Шум покачал головой и продолжил, есть усмехаясь. А мог ли подбросить Шум? Может, он узнал, что это она его шнурки завязала, и пошутил, таким образом, в ответ? Да нет. Шум скорее начал бы орать и материться на нее. Это больше на него похоже. Если бы он узнал, кто завязал шнурки, то закатил бы непременно истерику, не взирая на то, кто это сделал. Хоть ребенок. Хоть Саныч. А может Саныч? Он постоянно зачем-то уходит со станции. Он запросто может обшаривать дома и, мог найти там эти журналы. А потом подкинуть ей. Но он… Нет… У него ведь внучка такая, или чуть моложе. Была… А она, Родька, наверняка напоминает ему о ней. Потому он, наверное, и сделал ей лучшее жилище со всеми удобствами. Он не может видеть в ней добычу для своего… удава… Хотя, он иногда материться при ней. А это дурной знак.
Так кто же из них, черт возьми? Может прямо спросить? Нет. Еще рано. Надо подумать… Они же, узнав, что у нее порножурналы есть. Отберут. Обязательно отберут. Скажут, ты, мол, маленькая еще. И сами будут перелистывать.
– Слышь, Моряк, а что не жрешь-то? – высказался, наконец ухмыляющийся Жиган.
– Жрут свиньи, – отозвался Моряк.
– Ох ты! Ну, пардоньте, ваше благородие! И чего ж вы не едите? – с издевкой произнес Жиган.
– Уроды всякие аппетит портят, – проворчал Моряк.
Щербатый перестал жевать. Побледнел и повернул в его сторону голову. Однако Жиган хлопнул Щербатого ладонью по спине.
– Не сцы, огнетушитель. Это он не про тебя. Это он про меня. – Смеялся Жиган. Затем снова обратился к Моряку. – Ну, так поделись хавчиком-то.
– С тобой что ли? – теперь усмехнулся Моряк.
– Ну а с кем тогда?
Моряк в ответ поднялся. Взял миску. Обошел стол и поставил миску рядом с Родькой.
– А чего с ней? – глаза Жигана как-то блеснули зло, но он продолжал ухмыляться.
– Она, растущий организм. А ты деградирующий. – Коротко ответил Моряк, пристально глядя на Жигана.
Родька медленно подняла голову и смотрела на него снизу вверх. И сердце ее отчего-то екнуло. Однако каков жест! Отдал ей свою пищу. Причем безо всяких сюсюканий и нескрываемого чувства неловкости, которое демонстрировали сегодня Ваффен и Клим. Просто взял. Подошел. И отдал еду. Даже не глядя на нее. Ей вдруг очень сильно захотелось, чтобы эти журналы были ни в коем случае не его. Пусть кто угодно подкинул ей их, но только не он. Она вдруг захотела думать, что он хороший…
– А ты за слова ответить не хочешь свои? – Жиган перестал ухмыляться.
– Могу за каждую букву, – подмигнул ему Моряк и пошел на выход.
– Ну, падла, – зашипел, вставая, Жиган, когда Моряк уже вышел.
– СЯДЬ СУКА!!! – Саныч заорал так, словно кричал на весь мир. Абсолютно все вздрогнули, а Ваффен даже поперхнулся. Щербатый уронил книгу. Все уставились на Саныча, прекратив есть.
– Старый, ты чего? – удивленно воскликнул Жиган.
– Сиди и жри, придурок! – рычал машинист. – Хватит его уже задирать! Мне еще не хватало тут поножовщины! Да я сам прирежу вас, ежели порядок блюсти не будете!!!
В дверях появилась голова Моряка.
– Никто не умер? Что за ор? – спросил он.
– Вали куда шел, раз уж вышел! – рявкнул на него Саныч.
– О как, – покачал головой Моряк. – Ну, хорошо. Два слова только. Щербатый. Эй, Щербатый!
– Чего тебе…
– После ужина, зайди пожалуйста. Потолковать надо.
– Зайду. – Не оборачиваясь, проворчал Щербатый.
– Слышь тельник, – обратился к Моряку Саныч. – Ты же говорил что на постое у нас временно. И сколько еще?
– Скоро Саныч. Скоро. Не волнуйся. Мне и самому тут осточертело. Только дело сделаю одно. Даже два. Но не долгих. И свалю.
И Моряк ушел.

* * *

– Чего хотел? – Щербатый вошел в жилище Моряка. Тот не жил как все в ящиках, что притащили сюда под предводительством Саныча из промзоны когда-то. Он облюбовал самый дальний вагон электропоезда.
– Слушай. Ты ведь в пожарке работал, что недалеко? Верно? – Моряк внимательно смотрел на Щербатого и ему это не нравилось.
– Ну, верно. А что?
– Слушай, а вся котовасия не в твою смену случилась?
– Да я в сменах не стоял. У меня рабочая неделя была. Я ГЗДС-ник был. Ну, короче обслуживал причиндалы кое-какие. На пожары не ездил. А что?
– А, так ты, поэтому выжил? Весь караул-то в аэропорт сорвался тогда, да?
– Да может еще, кто выжил, из других смен. Я не знаю. А тогда нас четыре человека в депо осталось. Но мы сразу как узнали, что произошло, кинулись родных искать. Ну а потом я тут оказался, К чему ты все это спрашиваешь?
– Да это я так, – Моряк небрежно махнул рукой. – У меня вот вопрос, какой. Мне баллоны нужны со сжатым воздухом. Там могут быть? Ну, в пожарке твоей.
– В компрессорной оставались запасные. Я их как раз и заправлял. Мое заведование. Может до сих пор там лежат. Я не знаю. Но когда уходил то были.
– А давно?
– Чего давно? Уходил? Так сразу. Потом, правда, наведывались мы туда. Я, Саныч, Жиган, Клим, Горох, еще был такой тут. Водила грузовика. Но его той осенью собаки загрызли. Мы оттуда таскали кое-что. Ну и плиты бетонные от забора. Но я в компрессорную не заходил тогда. Так что сказать не могу. А последний раз мы года полтора назад в депо были. Потом грузовик это сдох. А мне и ловить там нечего. Больно это… Напоминание о той жизни, понимаешь?
– Понимаю, – Моряк кивнул. – Так значит, говоришь, баллоны там могут быть. Да?
– Вполне. Если не упер кто-нибудь. Да ты сходи, погляди. Чего тут… Недалеко ведь…
– Наверное, так и сделаю, – Моряк улыбнулся. – Спасибо.
– Да было бы за что… Это все?
– Да, Щербатый. Все. Спасибо еще раз.
– Ну, бывай, – Щербатый махнул рукой и ушел.
«Он довольно спокойно посоветовал мне туда сходить», – подумал Моряк. – «Может это и не он. Вел себя спокойно. Хотя все-таки нервничал немного. Но это такой постоянно, из-за своего лица. Нет, все-таки так легко предложить сходить в его тайное логово… Значит не его это логово… Но все может быть».

8.

Это было вершиной блаженства. Теплая ванная с благоуханием обильной воздушной пены и приятным пощипыванием в волосах от того шампуня, что принес Клим. Все-таки спасибо ему большое. Такой подарок. Родька сидела в ванной, вся покрытая пеной из которой торчала одна ее голова. Она щурилась от удовольствия и слушала треск огня в печке, на которой грелось еще одно ведро воды. Подхватила ладонями большое облако белой ароматной пены и, хихикая, терлась об нее носиком. Здорово!
И вдруг в ее мысли снова вторглись эти яркие картинки из журналов. Там были сцены и в ванной тоже. Может, их следовало взять с собой сюда? Сидеть сейчас в теплой ванной в свете масляной лампы и смотреть? Или все-таки кинуть в печку, чтобы новая порция горячей воды была готова быстрее? Пожалуй, стоит пойти их взять. Всего-то три метра до них. Она поднялась. Стояла так какое-то время, пока с нее стекала вода и сползала пена. Стала рассматривать свое тело. Ей еще никогда так не было интересно собственное тело…
А вот доски делали из деревьев. И в деревьях бывали ветки, которые оставляли в этих досках темные кружочки от сучков. И когда доски усыхали, сучки можно было легко выдавить пальцем. В одной такой доске, из которых были стены ее ванной комнаты, кто-то так и сделал. И теперь там была дырка. А в дырке… Глаз…
Родька резко плюхнулась обратно в воду, вскрикнув при этом. Вода и пена брызнули из большой алюминиевой ванны. Да. Это действительно был чей-то глаз пристально наблюдающий за ней. Он тут же исчез, и снаружи послышались торопливые шаги. Родька схватилась за висящее рядом на стуле полотенце и халат.

* * *

Наспех одевшись, она выскочила из своего жилища и осмотрела все вокруг. Никого не было. Тогда она торопливым шагом направилась к жилищу Саныча. Пора всему этому безобразию положить конец.
Было уже около полуночи. Но из окон под потолком станции бил свет. Это была белая ночь, характерная для этого города. И, остановившись у горы бесхозных ящиков разных размеров, Родька медленно повернула голову. Наверху, у самого окна, сидел Моряк и делал какие-то пометки, в карте ловя это свет белой ночи.
«Неужели он!» – пронеслась в ее голове мысль, – «И вовсе он не хороший!».
– Ты!!! – Взвизгнула Родька.
– Ну, я, – буркнул он, глядя в карту, – Чего тебе, мелкая?
– Я тебе не мелкая!!!
– Крупной тебя назвать сложно, мелкая. Чего надо говорю?
– Все разглядел?! А?!
– Ты, про карту?
– Только не делай вид, что ничего не случилось!
– Ну, три года назад кое-что случилось. Собственно потому-то мы все тут и тухнем. А в чем дело собственно?
– А ну спустись, извращенец чертов!
Моряк тяжело вздохнул, вот, мол, прицепилась, и стал спускать по ящикам к ней.
– Ну, чего тебе надо, а? – недовольно проворчал он.
В ответ Родька резко достала из своего пальто свернутый в трубку журнал и врезала его им по лицу.
– Занятно, – хмыкнул Моряк, чуть дернув головой и, резко выхватил журнал. – Опа! – глаза его увеличились, когда он развернул его и понял какого журнал содержания. – Прелесть, какая. Откуда у тебя такое?
Он стал засовывать журнал в карман шинели.
– Ну-ка отдай! – крикнула она и потянула руки. Но тут же получила по ним ладонью Моряка.
– А ну брысь. Это тебе не «Мурзилка». Откуда я спрашиваю?
– Ты же сам мне это подсунул! А потом подглядывал, как я моюсь! Небось, думал что там, в ванной дрочить буду благодаря журнальчику, да?!
Моряк нахмурился и зло, даже свирепо на нее посмотрел.
– Во-первых, маленькая дрянь, выбирай выражения. Во-вторых, с какого перепугу ты решила, что это я? Ты все там осмотрела вокруг ящика своего?
– Да!!! – рявкнула она. – Никого там нет!!! Ближе всех ты, гад!!!
– И что за шум? – произнес неторопливо вышагивающий в их сторону Саныч.
Моряк взглянул в его сторону и достал журнал.
– Кто-то подсунул это ей. А потом следил, как она моется.
Саныч подошел. Взял журнал. Поморщился. Вернул Моряку и, усмехнувшись, посмотрел ему в глаза.
– Я так полагаю, говорить, что это не я, сейчас бесполезно, да? – еще больше нахмурился Моряк.
– Отчего же. Скажи, – пожал могучими плечами Саныч.
– Это не я. Но я тут наверху час сижу. Или чуть больше. Мимо меня никто не проходил. Ни в ту сторону. Ни в эту.
– Так может ты? – снова усмехнулся Саныч.
– Это не я! – повысил голос Моряк.
– Ну, ладно. Может и не ты. Пошли, посмотрим.
– А может ты, а старый? – ухмыльнулся Моряк.
Саныч посмотрел на него недобро. Покачал головой.
– Тогда зачем я вернулся?
– И зачем ты вернулся?
– Я не вернулся, дурак. Я на крик девочки пришел. Я за нее голову любому откручу. У меня внучка такая же. Чуть моложе. Понял? А теперь пошли, посмотрим.
– Ну-ну, – хмыкнул Моряк, двигаясь следом.

* * *

Родька показала эту дырку в дощатой стене. Саныч заглянул в нее и покачал головой.
– Н-да… Обзор хороший. Что и говорить. – Затем взглянул на Родьку. – Ты чего лампу не погасила? Думаешь, масло с неба сыпется? Легко, думаешь, бродить по руинам, искать машины уцелевшие, и сливать?
– Прости. Я пойду, потушу. – виновато пробормотала девочка.
– Моряк, – Саныч поднялся, поскольку чтобы смотреть в дырку, надо было нагнуться. Особенно такому великану. – У меня в вагоне есть молоток и гвозди. Принеси. И доску захвати.
– Все? – скривился Моряк, – Кофе не заварить?
Саныч посмотрел на него, улыбнулся, покачал головой.
– Моряк, будь другом, принеси, пожалуйста, доску, молоток и гвозди. – Сказал он мягче.
– А ведь совсем не трудно, да старый? – военный хлопнул его по плечу и отправился за инструментом.
Саныч продолжил осматривать станцию и двигался в сторону заслона, который они возвели здесь когда-то. Из ящиков, мешков и бетонных плит. Дальше станция кончалась, и шли пути ведущие к электродепо. Он посветил фонарем в угол. Там ящик. В нем должен был быть песок. Он тронул стенку. Кто-то превратил ее в дверь. Песка внутри давно не было. Это был лаз. Можно было покинуть станцию или проникнуть на нее, не пользуясь единственным входом. Тем, что вел с улицы.
– Дядя Саныч, – послышался голос Родьки. – Как ты думаешь, кто это был?
– Я думаю. – Проворчал тот в ответ. – Тут лазейка сделана. Скорее всего, он зашел с улицы. Тут ближе до твоего жилища. И ушел сюда же. Поэтому Моряк и не видел, чтобы кто-то проходил мимо него… Просто, никто не проходил.
– А это не Моряк? – в голосе Родьки слышалась надежда.
– Я не знаю.
От ящиков Родьки послышался стук молотка. Они вернулись. Моряк уже забивал последний гвоздь, закрывая злосчастную дырку.
– Слушай. Тельник. – Саныч потер подбородок.
– Слушаю, старый. – Усмехнулся Моряк.
– Ты ведь недавно в метротоннель ходил. Верно?
– Было дело. Я ведь сам говорил.
– А как ты попал туда? Мы же за головным вагоном все забрикадировали.
– Ну, плохо значит, это сделали. Там сбоку мешки. Два отодвинь и ты в тоннеле. Но ты не волнуйся. Я все на место поставил. А что?
– Тут тоже лазейка. – Ухмыльнулся Саныч. – В этом рубеже.
Моряк вздохнул.
– Я уже устал повторять, что это не я. Я не педофил. Не извращенец.
– А у педофилов и извращенцев это на лице разве написано? – Саныч прищурился.
Моряк прищурился в ответ.
– Не написано. – Он внимательно смотрел в глаза машиниста. – А еще на лицах насильников и каннибалов это не написано. Или на лицах тех, кто ракеты запускал тоже ни хрена не записано.
– А это ты к чему?
– Это я к слову.
Саныч ведь постоянно шляется в городе в любое удобное для него время. И он почти каждый день ходит в сторону пожарки. Вроде как в свое депо, но оттуда до пожарки пять минут неторопливым шагом. Он ищет в городе жертв. Тащит в пожарную часть и делает свои дела? Как бы не было, явно, что Родька в огромной опасности. Там ведь, в этой яме, и детские останки. Да. Похоже это не Щербатый. Легче всего подумать на человека с уродливым лицом, который в силу своего уродства и комплексов мог стать насильником. Нет. Это может быть Саныч. Он крепкий, не смотря на свой возраст. Люди, жрущие сырое мясо либо очень сильны, либо обсираются кровью от инфекции.
– Ну, ладно. Старый. Пойдем, заделаем эту лазейку. Покажешь? А то ведь я не знаю где тот лаз, который я проделал, чтобы за ребенком следить. А?
Родька удивленно смотрела то на одного, то на другого. Она не понимала сути их разговора.
– А тебе, Моряк, палец в рот не клади, да? – усмехался с угрозой в голосе Саныч.
– Именно. Откушу по самое горло.
– А ты часом не каннибал?
– А вот это мы узнаем, если Клим и Жиган жратву этой ночью не добудут. Пойдем заколачивать.

* * *

Клим нервно переминался с ноги на ногу. Казалось что подмораживало. Ничего себе, лето. Он осмотрел пасмурное небо. Раньше он любил белые ночи. Но сейчас они были весьма не кстати. Сложно было передвигаться тайком, когда светло.
Из полуразрушенного дома на улице Устинова, наконец, вышел Жиган.
– Фууух… – выдохнул он, поправляя штаны.
– Полегчало? – спросил Клим.
– Ну, вот сейчас просрался и полегчало. А через пять минут опять прихватит… Ох…
– Что ты съел такое?
– Да что и все. Просто, наверное, с консервой не повезло. Н-да…
– Я уж думал, что после того, сколько ты там, в кустах у станции давил, уже и не осталось ничего в кишках твоих…
– А вот подишь, ты. Осталось… – Поморщился Жиган.
– А это что у тебя в руках?
– А, это? Да книгу нашел в той квартире. Представляешь, там, в сортире вода даже в сливном бачке еще была. Давно так с комфортом не гадил. – Он тихо засмеялся.
– Что за книга?
– Да тут… – он вышел на свет и приблизил книгу к глазам. – Бермек… Кербам… Беркем… Блин да что за имя такое? Про ядерную войну короче.
– Ну и выкинь это дерьмо на хрен. – Поморщился Клим.
– Да зачем? Щербатому отдадим. Он любит такое. Мазохист нах… – Жиган захихикал. – На, в мешок положи.
– Давай. И пошли уже. А то сегодня еду не добудем. Утром все палец сосать будут.
– Кто бы мне пососал, – произнес Жиган, продолжая тихо хихикать, и пошел дальше по намеченному маршруту.

9.

– Пюре быстрого приготовления, – довольно хмыкнул Шум, уплетая завтрак. – Ай, спасибо чуваки. Уважили. Мы уж тут грешным делом подумали, что придется обои по квартирам срывать и варить их. Чтобы пожрать чего было.
– А знаешь, Шум, в этом городе такое однажды было уже. Когда обои варили и жрали. И покойников. Кстати благодаря твоему лучшему другу. – Проворчал Щербатый.
– Чего? Какому еще другу? – Шум уставился на него.
– Гитлеру.
– При чем тут Гитлер? Да пошел ты Щербатый знаешь куда?!
– Заткнитесь, – проворчал Саныч.
Родька не притрагивалась к еде. Она нервно теребила ложку и, наконец, вскочила.
– Слушайте! Слушайте все!
И все уставились на нее.
– Так вот, мужики. – Продолжала она. – Вчера после ужина я мылась…
– А я какал, – хмыкнул Шум.
– Ну не за столом же, козлина, – поморщился Жиган.
– Пшелнах, – коротко ответил скинхед.
– Дайте договорить, уроды!!! – заорала совсем не по-детски Родька. – Кто из вас подглядывал за мной?! Кто?! И вот это! – она швырнула на стол очередной журнал, – Кто это мне подсунул?!
– Ух ты! – воскликнул Шум и протянул руку. Но тут же получил удар ложкой Саныча по лбу.
– Грабли не распускай. – Саныч взял журнал и швырнул его в сторону печки-буржуйки.
– Да ты чего! Такая вещ ценная!
– Не ценнее твоего лба, кретин? – машинист замахнулся и стал ждать ответа.
– Ладно. Замяли. – Махнул рукой Шум.
– Я повторяю вопрос! – продолжала Родька. – Кто все это сделал! Он же среди вас! Тут все собрались! Если ты мужчина! То скажи прямо и при всех, что хочешь меня!

You've got a pussy
I have a dick
So what's the problem
Let's do it quick

Тихо пропел Шум поедая пюре.
– Это что еще за херня, а фашист? – привстал Жиган. – Это твоих рук дело?
– Офанарел, Жига? – Шум тоже поднялся. – Просто песенку Раммштайна пропел. И что? Я детей не лапаю. Запомни козел.
– В рыло щас врежу!
– Шум, если это ты, то я тебя урою! – теперь поднялся Ваффен.
– А силенок хватит сопляк?!
– Слушать вас тошно, – поморщился Щербатый не поднимая головы.
– О! Щерба! А может это ты? Да тебе в базарный день бабка не даст!
– Утухни, сука! – Вскочил Щербатый.
– Как вы себя ведете мужики! – воскликнул Клим, разведя руками.
Жиган вдруг повернул голову в сторону сидящего в полумраке Моряка.
– Эй. Чувачек. А не твоих ли рук дело? А то мы тут рвать друг друга готовы, а ты сидишь там преспокойно!
Моряк лениво усмехнулся, продолжая сканировать всех взглядом.
– А точно! – хлопнул ладонями Шум. – Ну, он это. Гляньте! Гляньте, как он смотрит на всех! Как зверь! Как, сука, людоед!
– Был бы я людоед. Давно бы сожрал твой язык, ушлепок. – Надменно проговорил Моряк ухмыляясь. – Но я, тем не менее, подумаю над твоим предложением.
– Гнида! Ну, он же! – истерично завопил скинхед.
Все сейчас смотрели на Моряка. Родька в том числе. Он медленно осматривал их глаза. Они теряют последние остатки сомнений. Этой толпе нужен виновный. Так будет спокойней, когда он найден. Или назначен крайний… Все ерунда. Сложно будет справиться с Санычам. А он спокойно сидит и ест. Обычно он своим криком одергивает назревающий конфликт. Но не сейчас. Если он маньяк, то это логично. Он отдаст им на съедение его, Моряка. Его линчуют. И сколько бы он не орал что невиновен, это никого интересовать не будет. И Саныч избавится от него, и будет продолжать сове черное дело. Если сейчас вот эту ложку воткнуть в глаз Щербатому и резко откинуть его влево, то его труп задержит Саныча на полторы секунды. За это время можно вбить кадык стоящему за Щербатым Ваффену. Бедный парень. Ну а что делать… Жиган… С ним сложнее. Саныч уже сделает шаг со спины к нему, Моряку. Или убить первым ударом Саныча? Это может не получиться. Он сильно повесил голову и ложку ему в глаз сразу не воткнуть. Удар в висок ногой? Может он сидит в полной ситуативной готовности. Если первой жертвой выбрать Саныча и облажаться, то это конец. Нет. Надо выбирать из слабаков и сваливать отсюда. А потом по одному вырезать всех и увести отсюда эту бестолковую девчонку. Вообще она обуза, но бросать ее в такой ситуации нельзя. Это не по-людски. Я достаточно дерьма сделал сам, чтобы пройти мимо. Нет. Ее спасать надо…
– А теперь слушайте меня, кучка обоссавшегося мяса. – Заговорил вдруг Саныч. – Внимательно слушайте. Я знаю, кто это сделал.
Одна бровь Моряка поднялась вверх. Вот это поворот… И что будет сейчас?
Все уставились на Саныча. Тот поднялся.
– Да, бакланы. Я знаю, кто это сделал. Я видел его. Видел как он, прячась, следил через дырку за девчонкой.
– Кто это, Саныч! – воскликнул Жиган, схватив нож. – Я убью падлу!
Жиган несколько пафосен… Подумал Моярк прищурившись.
– Да. Кто это? – Ваффен растерянно посмотрел на Саныча.
Интересно. Почему он растерянный? Клим повесил голову… Тоже… Почему? А вот Шум продолжает смотреть на Моряка. Никакой реакции. Щербатый хоть плечом дернул и рот открыл. А вот у Шума никакой реакции. Значит, он абсолютно уверен в том, что Саныч его не назовет. Отсюда следует, что это либо точно не Шум. Либо Шум и Саныч сообщники. А что. Они за трапезой почти всегда рядом сидят.
– Я не собираюсь говорить кто это. – Произнес громко Саныч.
Это тоже весьма неожиданно. Почему?
– Нас мало, а мы грыземся. – Продолжал Саныч. – Я устал, вам ублюдкам повторять, что в единстве наш ключ к выживанию.
– Да кто это! – опять заорал Жиган.
– Рот прикрой. Я сказал, что не сдам этого козла. Даже если это ты, Жиган.
Ловко вывернул старый. Ловко. Вот отчего он сидел и не встревал в конфликт. Он готовил речь и модель поведения. Хорошо держится. Оставляет всех ровно подозреваемыми. Без намеков. Только себя огородил. И что из этого следует?
– Я?! – Жиган развел руками усмехаясь.
– Головка от часов «Заря». Повторяю. Я его не сдам. Но обращаюсь к этому упырю, ибо он один из нас. Еще раз так сделаешь, и мы все вместе тебя повесим за ребра на железном крюку. Это не пустая угроза. Я именно так и сделаю, и все остальные мне в этом помогут. А сейчас я вам всем рекомендую успокоиться. И повторяю. Никто не смеет вести себя с Родькой как с взрослой. Ближайшие пять лет точно. Пока я жив. Запомните все. Особенно ублюдок, глазеющий за ней и подбрасывающий ей похабщину. Ты меня понял гнида? – После этих слов Саныч вдруг улыбнулся и окинул всех взглядом.
Да, будь затаившийся педофил, слабый духом он машинально сказал бы «Да», либо «Это не я». Санычу надо отдать должное. Однако что за игру он затеял? Либо он хочет взять контроль над шаткой ситуацией в свои руки. Либо хочет стравить всех. В обоих случаях он может быть маньяком. Либо он действительно знает кто этот гнида. Но тогда он точно знает, что это не он, не Моряк. Надо играть ва-банк. Все это зашло слишком далеко и маньяка надо остановить. Если ублюдок что устроил людоедский пир в пожарке один из них это тем более страшно. Тогда Родьке остался день два. И все. Ей конец. Черт возьми, да не могу я плюнуть и уйти вот так просто.
– Саныч, – Моряк слегка поднял руку.
– Тебе чего? – Саныч повернул голову.
– Давай на два слова? Выйдем?
– ЭТО ОН! – Истошно завопил Жиган и ринулся на Моряка.
Руки Саныча были непреодолимым препятствием даже для накаченного бывшего охранника. Могучий старик повалил Жигана на стол, сминая недоеденные пайки Щербатого, Ваффена и свою за одно.
– А может ты, Жиган! – зарычал Саныч.
Жиган замер.
– Ты не мог меня там видеть, – прошипел он.
– Потому что ты хорошо прятался?
– Потому что меня там не было!
– Ну, тогда засохни урюк! Я сказал! Это один из нас семерых!
– И даже может быть ты?! – усмехнулся Жиган.
– А ты проследи за мной! Им можешь все-таки быть и ты! – Саныч поднял его со стола и отшвырнул от себя. – Всем успокоится. Жратву доедайте и живем, как жили. Пойдем, тельник, потолкуем.

* * *

– Ты действительно знаешь кто это?
Они стояли вдалеке от трапезного вагона. Вокруг никого не было.
– Хочешь, чтобы я тебе по секрету сказал? Или хочешь попросить меня не сдавать тебя? – Ухмылялся Саныч.
Нда. А он молодец. Четко держится своей стратегии.
– В таком случае, если ты видел этого педрилу, то сам прекрасно знаешь что это не я.
– А какие у тебя сомнения?
– Не сомнения. Мне нужна поддержка в одном деле.
– И в каком?
– Дело в том, что возможно это не просто мужик, решивший, что Родька уже взрослая.
– Вот как? И что еще?
– Возможно это сексуальный маньяк и людоед. Причем на счету которого пара десятков жертв.
– Что?
– Выслушай до конца, – Моряк говорил и внимательно следил за реакцией Саныча. И в том числе был готов, что тот сейчас кинется на него. – Он ловит женщин. В том числе маленьких девчонок. Насилует их. Затем ест.
Так… Саныч поднял руку… Нет… он трет ею шею и сглатывает морщась…
– Моряк ты, что за херню сейчас несешь.
– Да выслушай ты до конца. Там, в пожарке у реки, логово его. Я нашел. Лежбище. И много белья. Женское белье в его комнате, где он насилует. Нижнее имею ввиду белье. А внизу. На первом этаже. Верхняя одежда. А на берегу реки захоронение. Он яму вырыл и скидывает туда трупы. Чуть землей присыпав.
– Ты же сказал, что он их ест…
– Да… Но… Он гурман, своего рода. Он не все ест. Только… – Моряк вспомнил, как его вырвало, но сейчас это очень не уместно. Каждое слово может быть последним, если маньяк и есть Саныч. Нельзя отвлекаться. – Только груди, ягодицы, щеки и губы…
– О боже, – Саныч прикрыл ладонью рот и чуть повернувшись, наклонился.
Очень удобная поза чтобы усыпить мою бдительность, – подумал Моряк. – Все. Я удочку закинул. Сделает он это сейчас или пойдет со мной в пожарку и попытается прикончить там? Удобнее конечно там. Или Саныч не при делах? Я не на того ставлю? Но он никогда не вспоминал о боге. А сейчас? О боже? С чего бы вдруг?

10.

– Как давно ты знаешь Щербатого?
– А в чем дело? – кативший рядом с собой скрипучий велосипед, Саныч посмотрел на идущего рядом Моряка.
– Ну, он же работал в этой пожарке.
– Да с самого начала знаю. У него вроде отец еще там работал. Он ликвидатором был.
– Ликвидатором?
– Ну да. Помнишь Чернобыль?
Моряк усмехнулся.
– Странно, что кто-то о нем помнит после ядерной войны. Так поэтому у Щербатого лицо такое? Ну… странное… Генетическое это у него?
– Понятия не имею. Он кажется, до аварии родился. Ты что, думаешь, что это он тот маньяк?
– Ну, не исключаю.
– По-моему он и эстонец этот, меньше других станцию покидают.
– Ну, кто его знает. – Моряк пожал плечами.
– А почему ты меня не подозреваешь? – Саныч бросил косой взгляд на Моряка.
– А ты мне нравишься, – усмехнулся тот в ответ. Конечно, думал он совершенно иначе. Если Саныч маньяк и приближается к точке своего второго Я, а именно туда они сейчас идут, то так или иначе будет знак о его тайне. Возможно этот вопрос, как реакция на чувство своего мнимого превосходства и есть тот сигнал.
Саныч снова покосился на Моряка. Конечно, он понятия не имел, кто подгладывал за девчонкой. Но коль уж Родька подняла этот вопрос перед всеми, то извращенец непременно затаится и будет осторожным. А если во всеуслышание сказать, что извращенец попался, то он допустит ошибку запаниковав. Был ли этот разговор Моряка с ним и эта прогулка к пожарке той самой ошибкой? Допустим, что это и есть Моряк. Зачем он затеял разговор, если понимал, что Саныч якобы знает, что это он? Заманить в глухое место и прикончить как нежелательного свидетеля? Как-то странно. Неувязочка одна. Если он знает, что я знаю, то не должен был говорить со мной та,к будто он не при чем и подозревает кого-то. Если только он не проверял блеф это либо нет. А что. Вполне. Он ведь хитрый, этот Моряк. Но хуже всего, если его история про маньяка людоеда, правда. Эта пожарка совсем рядом с электродепо. А именно к электродепо должны были прийти его жена, дочь и внучка, если они живы и прочитали его записку на доме.
Саныч нервничал. И Моряк это чувствовал.
Холодный ветер гулял между руин города и в выбитых окнах пустующих зданий. Они шли дальше, тихо разговаривая, и велосипед непозволительно громко поскрипывал. Впереди уже маячили строения пожарной части.
– Слушай, Саныч. Оставь свою тарантайку тут. Если эта гнида там, то он может услышать. Я сейчас пойду, проверю. А ты спрячь велик и подойди с той стороны к остаткам забора. Видишь?
– Вижу, – угрюмо ответил машинист.
– Ну вот. И жди меня там.
– Ладно.

* * *

Некоторое время Моряк оборачивался, желая точно знать, идет за ним Саныч или нет. Однако тот действительно прятал свой велосипед в кустах. Ну что ж, вопрос о том является этот старик тем маньяком или нет, еще открыт, а это значило, что настоящий маньяк мог быть в своем логове. Военный, стараясь быть незаметным, осмотрел пожарную часть. Она была пуста. Обитатель и сейчас отсутствовал. Однако радовало то, что свежей крови на той жуткой кровати не появилось.
Моряк тихо поднялся на третий этаж и стал тайком наблюдать в окно. Унылый пейзаж разрухи и запустения. Лето похожее на позднюю осень и серое небо, затянутое тучами. Его интересовало не это. Вокруг ни души. Саныча тоже не видно. Собственно его и не должно быть видно. Моряк сам велел ему затаиться. Ну что ж. Надо за ним сходить. Возможно, все раскроется, когда он зайдет в это обиталище недочеловека.
Моряк вышел из здания. Внимательно осмотрелся и двинулся к забору. Зашел за него и обнаружил, что Саныча там нет. Вот это уже интересно. Он немного крутанул правым плечом, и рукав шинели чуть спустился. Ладонь спряталась в рукаве, нащупав там рукоять припрятанного ножа. Позвать этого здорового старика или подождать пока тот сам выскочит на него? Моряк окинул взглядом кустарник и покосившиеся бетонные плиты забора. Старика нет. Куда он делся? Повернув голову назад, Моряк увидел, что тот не таясь, идет от автобоксов сжав кулаки.
Он идет от ямы. Это очевидно. Моряк нахмурился, думая о том, а не подготовил ли он там свежую ямку и для его трупа? Что-то быстро он нашел это захоронение. Хотя… Он ведь сам ему рассказал где оно…
– Ну что? – зло проговорил Саныч, подойдя к своему спутнику. Глаза старика горели ненавистью. Желваки играли на лице, а кулаки были сжаты настолько, что посинели.
– Я ведь просил ждать меня здесь. – Тихо, но четко произнес в ответ Моряк.
– Я спрашиваю, что там? – Саныч был зол и это мягко сказано.
– Чисто. Маньяка здесь нет.
– Ты так в этом уверен? – бывший машинист зло ухмыльнулся.
Что означает сей вопрос? Он намекает на себя или подозревает меня?
– Ну, тогда пойдем, поглядим вместе, – он ухмыльнулся в ответ.
– Только ты иди впереди. – Тон Саныча не предполагал возражений.
– Не доверяешь? Будет справедливо, если я скажу, что тоже не желаю оставлять тебя за своей спиной.
– И как мы поступим?
Они сверлили друг друга взглядами, и никто не хотел уступать. В том числе и отказываться от своих подозрений.
– Ну, тогда пойдем шеренгой. Дистанция между твоим левым и моим правым плечом – три метра. Устраивает?
– Допустим. Идем?
– Ну, идем.
И они двинулись к зданию. Шли молча. Косились друг на друга. Замедляя шаг, когда казалось, что перед этим шаг замедлил и попутчик. Они вошли в здание пожарного депо, и сразу в глаза бросилась сваленная в дальнем углу, напротив, от входа куча тряпья. Как предполагал Моряк, это было верхняя одежда жертв маньяка. Только теперь Саныч почему-то забыл об осторожности и двинулся к этой куче, оставив за собой Моряка, который стоял в дверях. Старик некоторое время смотрел на кучу. Небрежно откинул ногой какие-то тряпки. Снова смотрел. Затем присел на корточки. И опять разглядывал одежду. Что он делает?
Саныч вдруг раскрыл рот и выхватил из этой кучи розовый сарафан в крупный белый горошек. Сарафан на девятилетнюю девочку. Он выпученными глазами смотрел на него, и его могучие руки тряслись по непонятной причине. Затем он вдруг зажмурился и прижал сарафан к своему лицу.
Все. Сомнений нет. Он и есть маньяк. Моряк теперь в этом не сомневался. Ведь нормальный мужик ни за что не будет нюхать платьице меленькой девочки. Да еще в таком диком возбуждении. И Моряк выхватил из рукава нож с выведенным на рукоятке своим прозвищем…
Саныч узнал бы это платьице даже из миллиона розовых сарафанов с крупным белым горошком. Это платье не было куплено в магазине детской одежды. Это сшила его жена для их внучки Аришы. Жена ведь была швеей. И среди смрада сырости и тлена, что пропитала здесь все. Он мог ощутить едва уловимый остаток запаха его пропавшей внучки. А может это ошибка? Ведь супруга шила и ушивала всякую всячину всему двору… Как страшно признавать что его пропавшая внучка нашлась… И вот таким вот чудовищным образом… Он резко отдернул от лица руки и запрокинув голову заорал подобно смертельно раненному хищному зверю.
Моряк уже приготовился к прыжку. Как вдруг из пасти этого зверя вырвалось:
– Ариша!!! Внученька моя, нееет!!!
– О господи, – выдохнул вдруг Моряк. В этот миг он понял, что здесь произошло.
Саныч резко повернул голову и вперил в своего попутчика безумный взгляд. И увидел в его руках нож.
– Ты!!! ЛЮДОЕД!!! – с сумасшедшей ненавистью зарычал бывший машинист.
– Саныч постой…
И старик бросился в атаку…
Моряк увернулся, и огромный кулак вынес часть дверного косяка и крупные куски штукатурки. Можно было выскочить на улицу, но если подумать о тактике рукопашной схватки с таким здоровяком, ту лучше это делать в помещении, используя уже знакомые для Моряка стены и прочий интерьер против противника. Проблема в том, что теперь Моряк понимал одно. Саныч не маньяк, а жертва. И убивать его нельзя. Его надо обездвижить и привести в чувства, а потом попытаться все объяснить. А это ох как сложно… Куда сложнее чем просто убить…
И он бросился вверх по лестнице, стараясь заманить обезумевшего великана в какое-нибудь тесное помещение.

* * *

Он сидел на бетонной плите от обвалившейся стены чего-то там. Лицо его было перекошено. Наполовину от боли, наполовину от усмешки за свое поражение и позорное бегство. Он не справился со стариком и едва унес ноги. Снова и снова прокручивал в уме свое падение из окна. Яростные удары Саныча. Моряк уже ощупал себя, найдя укромное место в районе электродепо. Переломов не было, а вот ушибов масса. Гематому на лице он уже вскрыл ножом и залил йодом из ампулы, что была в маленьком кульке с несколькими медпрепаратами. Все тело ныло и, надо было отсидеться немного. Он понимал, что при любом раскладе теперь не доберется до станции раньше Саныча. Даже если бы у того не было велосипеда. Жаль что выпал он из окна, выходившего на внутренний двор. Так он быстрее мог бы добраться до того места, где Саныч прятал свою ржавую развалюху и забрать ее. Но, с другой стороны. Выпади он с той стороны, то рухнул бы на асфальт, а не в кусты. И могло быть хуже. Ладно. Вышло как вышло… Хоть и глупо все вышло. Теперь все на станции будут знать что маньяк и людоед это он. Никто ему не поверит теперь. В его ушах еще звенел прощальный крик старика из окна второго этажа, когда он убегал. Я УБЪЮ ТЕБЯ МРАЗЬ! ЛЮДОЕД!
Моряк сполз с плиты и улегся на сухую густую траву, подложив под голову большой камень. Уставился в небо. Эти тучи уже порядком надоели. Когда же солнце покажется? Ну, хорошо хоть дождя нет. И на том спасибо. Дожди не просто могли намочить. Они могли быть сейчас радиоактивными или кислотными. Не всегда, но часто, учитывая какой Армагеддон, человечество устроило три год назад. И он принимал в этом активное участие. Ладно, черт с ними с этими пассажирами на станции Рыбацкой. Пропади они все пропадом. Тайники что он искал в этом городе, разграблены. А значит ловить тут больше нечего. Надо уходить дальше. Что его тут держит, в конце концов? Родьку жалко? Да и черт с ней. Надо только как-то вещи свои со станции забрать. Основные вещи у него там. Хотя тут, неподалеку, у него припрятан химкомплект и изолирующий противогаз ИП-4 с тремя регенеративными патронами к нему. Они бы понадобились ему в тоннеле метро, не будь он затоплен. Там ведь еще есть тайники внизу. Но добраться до них невозможно. Большая часть метро затоплена и там стоячая вода. А стоячая вода заражена. Нечего тут ловить на самом деле. Да и химкомплект наверное придется бросить. Лишняя ноша. Но противогаз нужен. Правда, один регенеративный патрон он уже использовал год назад. Но не спешил его выбрасывать. Его можно было использовать как бомбу. Не мощную, но способную при особом подходе покалечить живую силу. А уж как это сделать, он хорошо умел…
Моряк вдруг перестал дышать. Даже думать перестал. До его слуха донеслись шаркающие шаги. Уж не Саныч ли его тут ищет? Моряк осторожно перекатился, стараясь ловить порывы ветра и, двигаться сними, чтобы шелест травы под ним не был так подозрителен и сливался с шелестом от ветра. Выглянул из-за плиты…
Это был не Саныч. Вообще никто из жителей станции, которых он знал в лицо. Высокий. Плечистый. В ватных штанах и резиновых пожарных сапогах. В теплой камуфлированной серым цветом куртке. Лицо давно небритое. На голове шапка как у Шума. Широкий черный пояс. Кажется тоже пожарный. Из него торчал топор с длинной рукояткой. Человек брел со стороны города в направлении пожарной части. Моряк, глядя на него, зло улыбнулся.
– Превед… и что ты за новый персонаж? – шепнул он тихо.

11.

Саныч естественно не хотел верить в ту правду, которая врывалась в его разум с находкой платьица его родной внучки. Он еще долго сидел на полу у окна, через которое ускользнул от него этот ублюдок Моряк. Однако сидеть, схватившись за голову до скончания времен нельзя. Он решил еще раз. В последний раз съездить к своему дому и проверить записку. А потом вернуться на станцию, собрать всех этих придурков, что там живут и устроить облаву на поганого людоеда-Моряка.
И вот теперь, он медленно брел обратно от своего дома на улице Седова. Записка висела на месте нетронутой. А на что он собственно рассчитывал? За три года ничего не изменилось. Отчего должно было измениться сейчас? Да… Возможно так и случилось. Они, его родные, пришли к этому дому однажды. Прочитали записку, и пошли к электродепо. А там их ждал этот убийца. А значит, там, среди этой груды одежды и вещи его жены и дочери… Он всех их убил…
Саныч держал велосипед трясущимися руками и жалел, что не убил Моряка. Что тот сбежал от его праведного гнева.
Впереди завал из обрушившегося дома. Знакомый завал, ибо маршрут этот он повторял регулярно. Саныч двинулся влево, чтобы обойти завал мимо покосившегося стояка крайнего подъезда, который еще стоял. Сзади послышался шорох. Кто-то шел по обломкам здания. Старик обернулся.
– Ты? – он узнал, кто появился у него за спиной. – Какого черта ты тут делаешь?

* * *

Человек уже подходил к ограждению пожарной части. Его внимание привлек непривычно яркий предмет, торчащий среди веток сухого кустарника. Подойдя ближе, он заметил, что это журнал. Взяв его в руки, он понял, что это порножурнал. У человека заколотило сердце и задрожали руки, когда он взял его и стал листать. Вот это удачная находка! И откуда этот журнал тут взялся? Наверное, ветром принесло. Ах, как удачно принесло. Добычи в этот раз нет, но неудачу скрасят эти яркие страницы…
Он быстро засеменил к зданию пожарного депо.
А ведь это был не ветер. Именно человек пару минут назад сунул сюда, на пути следования этого незнакомца, журнал. И этот человек следил за ним, находясь всего в двадцати шагах, справа. Он следил за реакцией незнакомца на находку. Как тот часто задышал, и ошалело смотрел на фотографии в этом журнале. Как у того тряслись руки, и как тот облизнулся. Следивший за ним тоже облизнулся и перечеркнул свое бородатое лицо кривой ухмылкой.

* * *

– Ну и сколько их уже нет? – Жиган нервно ходил по вагону, где была их трапезная.
– Часа четыре где-то, – Клим пожал плечами.
– Я не понимаю, куда и зачем они могли пойти? И что вообще за дела у него с этим Моряком? И с чего вдруг?
– А вы куда ходили? – Тихо спросила сидящая в углу Родька. Настроение у нее было подавленно полным непониманием того, что вообще происходит в последние дни.
– Так искали их, деточка. – Огрызнулся Жиган. – Я к супермаркету тому ходил. Клим по промзоне смотрел. Ваффен на крыше. Шум вокруг станции искал.
– Угу, – кивнул скинхед.
– А Щербатый где? – Клим посмотрел на своего товарища.
– Он до Мурзинки пошел.
– Далековато.
– Ну, потому его и нет еще.
– А может старый с моряком вообще в другую сторону пошли? – задумчиво проговорил Шум.
– Куда? – Жиган перестал ходить из стороны в строну и уставился на скинхеда.
– В сторону пожарки или электродепо.
– А зачем?
– Мне откуда знать.
– Ну ладно. Клим. Давай сходим туда. Поглядим. Я не верю Моряку и думаю, что он что-то задумал. Наверное, старик наш в опасности.
Клим поморщился. Ходить куда бы то ни было, ему вообще не хотелось.
– Я с вами, – подал голос Шум.
– Тут сиди. Ваффен на крыше. Девчонка вообще одна останется. Сиди тут и охраняй ее.
Родька медленно повернула голову и скептически посмотрела на Шума. Много он наохраняет если ему можно шнурки перевязать на посту.
– Да что я, нянька что ли? – возмутился скинхед.
– Пасть закрой лучше.
В холле станции послышался знакомый скрип велосипеда.
– О, а вот и Саныч пропащий! – Клим вскочил со своего места и первым вышел из вагона. Следом все остальные.
Это был не Саныч. На перрон станции вышел Щербатый. Выглядел он еще хуже, чем обычно. Лицо еще более мрачное и в глазах какое-то отчаянье. Оглядев всех вышедших ему на встречу взглядом, он вдруг разжал ладони и велосипед старика, что он катил рядом с собой, рухнул на пол.
– Саныча убили, – выдохнул он.

* * *

Человек в камуфлированной куртке торопливо вошел в подъезд пожарного депо и собрался, было уже подняться по лестнице, не отрывая взгляд от голой девицы на обложке журнала, как вдруг до его сознания дошла запоздалая мысль, что тут что-то не так. Он с трудом оторвал взгляд от вожделенной картинки и осмотрелся. Дверной косяк на входе был разбит. Тряпье что свалено в углу кто-то ворошил. Человек осторожно свернул журнал в трубочку и, запихав за пазуху, вытащил из-за пояса топор. Осторожно подошел к выходу. Осмотрел дверной косяк. Взглянул на ржавую легковушку, что стояла рядом, на улице. С ней тоже было что-то не так. Бензобак открыт, но он и раньше был открыт. Просто в горловине бака торчала голова куклы. А ведь ее не было. Кукла эта валялась среди того тряпья, что кто-то разворошил. А теперь ее башка торчит из пустого бензобака. Он подошел к машине. Стал медленно ее обходить и, вдруг с другой стороны корпуса выскочило что-то черное. Он не успел занести топор. Сокрушительный удар по голове отправил его в нокаут.

* * *

Старик лежал на груде обломков разрушенного здания, распластав руки и уставившись мертвыми глазами в пасмурное небо. Вся грудь залита кровью. Он больше не выглядел столь грозно. Он был просто мертв. На лице какая-то гримаса. Смесь удивления и боли. Щербатый, Клим и Жиган смотрели на него какое-то время. Потом Жиган стал осматривать тело. Осторожно раздвинул разрез на свитере в области раны.
– Прямо в сердце, – проворчал он.
– Неужели Моряк? – вздохнул Щербатый.
– Погоди. – Жиган извлек из кармана куртки плоскогубцы, которые всегда были при нем как один из необходимых во время обыска различных зданий инструментов. Затем стал ковыряться в смертельной ране старика.
– Ты чего делаешь? – Клим поморщился.
– Да погоди ты. – Жиган добрался до застрявшего в сердце Саныча лезвия ножа и, зацепив плоскогубцами, извлек наружу. – Вот чем его убили. Знакомое перышко, да? – Он показал лезвие своим спутникам.
– У нас у всех такие ножи, – пробормотал Щербатый.
– Ну да. У всех. – Кивнул Жиган. – И у всех рукоятки подписаны. Проблема в том, что у этого ножа рукоятка отломилась. Нож столовый. Не очень крепкий. Хоть и острый и длинный.
Клим извлек из кармана свой нож.
– Как видите, мой на месте и рукоять целая и подписанная.
– Мой тоже. – Жиган показал нож. – Щербатый. А твой где?
– Дома. – Тот пожал плечами. – А к чему этот вопрос? Ну, ведь ясно, что это Моряк сделал.
– А ты ведь только что сомневался. А теперь настаиваешь? Не странно ли? – Жиган усмехнулся.
– Я что-то намеков твоих не понял. – Нахмурился Щербатый.
– Да ладно. Пойдем на станцию. Будем думать. Если это Моряк, то он может вернуться за своим барахлом.
– А как же Саныч? – Щербатый развел руками.
– А он идти не может. Он немного не живой, если ты не заметил.
– Но его похоронить надо.
– Ты тут лопату видишь поблизости? Да и ему это уже не надо. Тут вокруг в руинах несколько миллионов человек, которых так никто и не похоронил. Так что пошли.
И они двинулись на станцию. Щербатый грустно посмотрел на мертвого старика, вздохнул, и пошел следом.

* * *

Очнувшись, он обнаружил, что руками и ногами прикован наручниками к спинкам койки. Его сразу охватила паника. Ведь раньше это он приковывал так людей и он-то знал, что ждало этих людей. И что теперь будет с ним? Он повернул голову. Рядом, скрестив руки на груди, стоял человек в военных штанах, тельняшке и черной шинели. Бородатое, но молодое лицо со следами свежей драки и залитое йодом с одной стороны. Он швырнул ему на живот тот самый журнал.
– Кто ты? – прохрипел человек.
Стоявший рядом Моряк ухмыльнулся.
– Меня больше интересует кто ТЫ.
– Послушай… Послушай… Зачем ты меня приковал? А? – торопливо и со страхом в голосе заговорил незнакомец. – Ну, зачем? А? Отпусти, а? Зачем ты?
– Как ты думаешь, зачем?
– Я… не знаю… ну зачем? Кто ты?
Моряк улыбнулся.
– Кто я? – он склонился над своим пленником и четко произнес, – ЛЮДОЕД.

12.

Щербатый долго бродил вокруг места убийства Саныча, припарковав скрипучий велосипед возле тела. Он сосредоточенно втыкал штыковую лопату в грунт, ища наиболее подходящее место для могилы. Трудно было не согласиться с доводами Жигана, что мертвому уже все равно. Но и чистым перед совестью быть хотелось. Саныч был нужным человеком. Нужным для них для всех, оказавшихся в этом поезде, когда по Петербургу ударили две ядерные боеголовки. И, как позже оказалось, когда по всему миру ударили тысячи боеголовок. Сейчас Щербатый думал, как бы сложилась его судьба, не окажись в тот страшный миг он рядом с этим, теперь уже мертвым, стариком. Наверное, еще хуже. Он был, слаб в самоорганизации. По сути таковым был и Клим, хоть и крепкий с виду. Жиган? Тот возможно выжил бы и без Саныча. Но авторитет старика признавал и он, а это что-то значило. Шум? Этого забили бы первые попавшиеся выжившие гости с юга уже за его берцы с белыми шнурками и висевший на шее жетон с черепом и надписью 14/88 с обратной стороны. Про растерянного юношу Ваффена и перепуганную девчонку вообще можно не говорить. Да и те, кто жил на станции с ними и погиб либо умер в разное время, наверняка протянули дольше именно благодаря Санычу. Старик заслуживал, чтобы его похоронили по православному, а не оставили бродячим собакам.
Он снова ткнул лопатой в землю. Прошлая ночь, конечно, была вроде без заморозков, но и это место оказалось мало пригодно. Много камней и корней. Щербатый стал двигаться дальше, понимая, что он уже сделал практически круг вокруг места гибели Саныча но так и не подобрал места для могилы. Уйти дальше, значит тащить тело этого гиганта, что было не так просто. Он воткнул лопату в грунт. Сложил руки на черенке и уперся в них подбородком. Все-таки надо копать где-то тут. Он стал медленно осматриваться, и взгляд его уцепился за какой-то предмет, лежащий метрах в пятнадцати от тела старика, среди обломков здания. Он неторопливо приблизился к данному предмету и взял его в руки. Это оказалась отломанная от ножа рукоятка. На рукоятке было написано – «Щербатый».

* * *

Из уст пленника раздался какой-то нервный смешок. Он дернул руками, отчего по металлической спинке лязгнули наручники.
– Людоед значит? – тихо пробормотал он. – Ну… Я не виню тебя, слышишь… Мы ведь в такое время живем… Еду трудно добыть… Не мы виноваты, а кто все это натворил… Кто кнопки жал…
Моряк дернул левым веком и нахмурился.
– Мы?
– Ну… Ну да… Мы… Ты и я… Я ведь тоже людоед. Понимаешь?
– Вот как? А зачем ты мне это сейчас говоришь? – хмыкнул Моряк.
– Ну, как. Мы же теперь вместе можем еду добывать. Вместе намного легче…
– И нам надо будет вдвое больше еды. Чем же легче?
– Да ты пойми! – пленник явно заволновался и уже предвкушал свое освобождение, – Один человек одного человека не съест. Ну, съест кое-какие части тела, а остальное очень быстро протухнет. Ну, ты ведь сам это понимать должен. Ну, нет же электричества, чтобы остальное оставить на потом. Ну, ведь это расточительство. А так мы не поодиночке будем на одного человека охотиться, а вдвоем. Все равно мяса хватит на двоих с одной добычи.
– То есть ты хочешь, чтобы я тебя отпустил?
– Ну конечно! Мы теперь в паре работать будем. Вместе выживать легче.
– Я тебя сейчас освобожу и ты на меня накинешься и сожрешь. – Засмеялся в ответ Моряк.
– А смысл?! – воскликнул пленник. – Ты же жесткий и сам это знаешь. Да и нужен напарник. Я даже рад, что встретил такого как я! А ловко ты это… С журналом и куклой! Это ведь ты подкинул?! Ну, брат, отпусти. Вместе мы теперь сила. У меня даже в мыслях нет, чтобы жрать тебя. Да и тебе, зачем я? Я жилистый. Сам ведь знаешь, что самые вкусные – это бабы и дети.
Моряк прикрыл глаза и сделал глубокий вдох…
– У меня нет ключей от этих наручников. – Сказал он.
– А они одним ключом открываются. Ключ под матрацем вон той койки.
Моряк подошел ко второй койке у противоположной стены и поднял матрац. Там действительно лежал маленький ключ.
– Значит, это тут твое логово? Да? – медленно поворачивая голову в сторону пленника, проговорил Моряк.
– Ну да. Неплохо тут, верно? И радиации нет вроде. Ну, если крыс полно рядом то радиации нет. Мне так кажется. Нам двоим тут места, вполне хватит.
Моряк не притронулся к ключу от наручников. Он только как-то странно улыбнулся, и эта улыбка пленнику не понравилась. Что-то страшное было в ней.
Военный взял из кучи женского белья розовый кружевной бюстгальтер и поднес его к лицу пленника.
– Здорово пахнет? – спросил Моряк усмехаясь.
Каннибал нервно дернул головой.
– Ну… А что… Ты почему меня не отпускаешь?
– Потому что ты сказал все, что я хотел услышать. Потому что я теперь не сомневаюсь.
– В чем?! – воскликнул пленник.
Моряк скомкал бюстгальтер и достал нож, который тут же прижал к горлу каннибала.
– Открой рот.
– Что?!
И тут же последовал надрез на шее пленника. Тот закричал.
– Я сказал, рот открой, тварь!!!
Каннибал послушно распахнул пасть, и Моряк запихнул в нее скомканный бюстгальтер. Затем заорал и нанес сильный удар по зубам, вбивая кляп и поломанные резцы ему в глотку.
– Мразь! Тварь поганая! – Орал он на мычащего и бьющегося в ужасе, скованного четырьмя наручниками каннибала. – Что! Что, сука, твориться в твоей башке, что ты такое делаешь с женщинами и детьми! Дерьма кусок! Выродок!
Моряк вдруг отпрянул от пленника, вспомнив тела в яме, и схватил с пола тот самый топор, которым был вооружен этот убийца, когда вернулся в свое логово.
Каннибал в ужасе уставился на Моряка, как тот занес над ним этот самый топор. А палач стоял какое-то время с занесенным оружием, раздумывая, что делать дальше. Наконец он вдруг опустил топор.
– Это будет слишком просто. – Мрачно проговорил он и нанес очередной удар кулаком по голове, который вырубил пленника.

* * *

Родька очень низко наклонила голову. Она с трудом сдерживала слезы и очень боялась, что эти слезы увидят остальные в трапезном вагоне. Она отчего-то чувствовала, что если они увидят ее слезы, то это будет ей как-то угрожать. Она не могла поверить, что Саныча больше нет. Она не хотела верить, что за ней подглядывал и убил старика Моряк…
– Как же мы теперь… – растерянно вздохнул Ваффен, окидывая всех взглядом.
– Н-да, – мрачно вздохнул Жиган и потер щетину на подбородке, отчего та неприятно зашуршала. – Беда…
– А Щербатый куда делся? – Шум задумчиво вертел на пальце свою шапку и смотрел на пустующий стул старика.
– Да хрен его знает. Взял лопату, сел на велосипед Саныча и умчал куда-то. – Пожал плечами Жиган.
– Хоронить, наверное, старика. – Кивнул Клим. – Надо было помочь ему. Не по-людски как-то.
– А чего это Щербатый заграбастал себе велосипед старого? – Шум вопросительно на всех посмотрел. – Как-то странно. Вам не кажется? Может это он почикал дядьку?
Ваффен вдруг с изумлением посмотрел на скинхеда. Он отчетливо вспомнил недавний разговор в этом самом вагоне. Здесь были только он, Шум и Щербатый. И Шум говорил, что с правлением Саныча пора что-то делать.
– Жиган, ты сказал, что его убили таким вот ножом? – эстонец достал свой нож, на рукоятке которого было написано «Ваффен СС» и положил перед собой.
– Ну да. Только рукоятка отломана. А что?
– Пусть теперь каждый выложит свой нож. – Молодой человек поднялся со стула и скрестил руки на груди.
– Ну ладно. – Жиган пожал плечами и достал свое пописанное холодное оружие с подписанной рукояткой. Рядом положил еще одно. – Это старика. Был при нем. Вот написано. Саныч.
– Вот мой. – Клим продемонстрировал свой нож.
– Теперь ты, Шум. – Ваффен зло смотрел на скинхеда.
– Чего? Ты, придурок, на что намекаешь?
– Покажи свой нож!
– А мелкая что не показывает?! А?!
Однако Родька уже положила перед собой предмет, который был сейчас так важен для эстонца.
– Остался ты, скин, – Ваффен развел руками и взял в руку свой нож на всякий случай.
– Подавись! – Шум кинул свое оружие на стол, предварительно вытащив его из самодельного кожаного чехла на штанине.
На рукоятке красовалась надпись – «Лысоголовый». Все узнали эту метку, которую сделал когда-то Саныч и над которой все долго потешались.
– Доволен, придурок?! Даже идиоту понятно, что его Моряк грохнул, а ты видно тупее идиота!
– Тогда почему ты только что пытался обвинить Щербатого? – Жиган прищурился, глядя на Шума.
– Да кто его знает! Ну, ведь мой нож на месте! Чьих ножей тут нет?!
– Щербатого и Моряка. – Произнес Клим. – Кстати, Когда мы вернулись. Щербатый так свой нож и не показал.

* * *

Каннибал очнулся оттого, что ему плеснули в лицо водой. Это был Моряк. Он поставил наполовину опустевшее ведро на пол и выдернул кляп из окровавленного и разбитого рта пленника.
– Отпусти меня… пожалуйста… – просипел каннибал.
– А ведь они тоже у тебя просили отпустить. Не так ли? – Сказал Моряк и вдруг уселся верхом на пленника. – Скажи, ублюдок, у тебя есть семья? Отвечай!
– Зачем тебе… – простонал тот в ответ.
– Наверняка есть! Сука! – Моряк стал рыться в карманах куртки пленника и во внутреннем нашел фотокарточку. Взглянув на нее, он остолбенел.
– Черт возьми… Кто это! Кто!!! – он ткнул карточку в морду каннибала. – Говори мразь!
– Дочка! Да зачем тебе это?!
– Где она?! Где твоя семья?! Я хочу их найти и вырезать, чтобы остановить твои уродские гены!!!
– Жена погибла от радиации!!! – отчаянно завопил маньяк. – Дочка пропала!!! Сбежала от меня давно!!! После того как все случилось!!!
– Почему она сбежала?! Ты приставал к ней?!
– Ну… Ну все равно о ней никто так не позаботился бы как я! Отпусти меня! – вопил тот в ужасе.
– Сука, ты даже родную дочь трахнуть хотел?!
– Она не от меня! Приемная! Падчерица! Отпусти меня, пожалуйста! – каннибал вдруг разрыдался.
Моряк отошел от него. Пленник уже бился в страшной истерике. Тогда Моряк надел резиновые перчатки и взял в руку жестяной бочонок защитного цвета. В другой руке уже был топор.
– Смотри сюда. Сюда смотри, мразь! Знаешь что это такое?!
– Нееет!!! Отпусти меня, прошу!!!
– Это регенеративный патрон от изолирующего противогаза! Сейчас будет репетиция!
– Репетиция чего?!
– АДА! – и Моряк стал вскрывать топором жестяной корпус регенерации.
Провозившись не больше двух минут. Он осторожно извлек из внутренностей бочонка желтую сыпучую пористую шайбу и положил на пол. Затем подошел к своей жертве и вспорол ему ножом на груди одежду.
– Не надо!!! – кричал маньяк.
Моряк харкнул пленнику на грудь и отломил от шайбы крохотный кусочек размером с горошину. Затем кинул прямо в лужицу собственной слюны на груди каннибала. Тут же раздалось шипение, и слюна забурлила.
– АААААА!!! – пленник орал так, словно хотел своим криком разорвать себе голосовые связки. – БОЛЬНО!!! ЖЖЕТ!!! УБЕРИ!!!
– Это только начало, свинья. – Сказав это, Моряк поднял с пола желтую шайбу и сунул пленнику ее в штаны. – Вот теперь, генеральная репетиция.
И Моряк выплеснул остальную воду из ведра на штаны каннибала. Помещение заполнилось еще более страшными воплями и шипением. Химическая реакция регенерации и воды превращала желтый порошок в кислоту, которая пожирала тело этого насильника и людоеда.

13.

– Ну и чего ты нас собрал? – Шум, недовольный тем, что был разбужен, уставился на Щербатого.
Тот оглядел всех собравшихся в трапезном вагоне. Все кроме конечно Саныча и Моряка. Щербатый мрачно смотрел на них. Затем повесил голову и стал расхаживать вдоль стола. Затем выложил на стол рукоятку со своей фамилией.
– Старика убили моим ножом. – Сказал он. – Кто-то взял мой нож и убил им Саныча.
– Ну, так известно кто, – хмыкнул Шум. – Все стрелки сходятся на вояке этом.
– Так то оно так, – покачал головой Щербатый. – Но мой нож взял кто угодно, только не Моряк.
Родька почувствовала, как ее сердце бешено заколотилось. Она вдруг ощутила сильное волнение оттого, что Моряк возможно невиновен.
– Это еще почему? – Прищурился тем временем Шум.
– Да потому что я видел как Моряк и Саныч уходят. И я в это самое время строгал этим самым ножом новые лучины. Потом положил и его и лучины себе в тумбочку и в сортир пошел. И через щель в стене видел, как они удаляются в ту сторону, – Он махнул рукой. – Значит, Моряк не мог вернуться, когда они вышли со станции и, пока я был в сортире взять нож. Потом ведь я вернулся. Снова взял нож, открыл консервную банку и пошел на крышу, на пост.
– И перо с собой взял? – ухмыльнулся Шум.
– Нет. Положил обратно в тумбу. И больше мы ни Саныча живым не видели. Ни Моряк обратно не приходил. Это кто-то другой. И он сейчас находиться тут.
– С чего такой вывод? – нахмурился Клим.
– Ну а кто еще мог взять мой нож? Это первое. Второе. Саныча убили ведь не сзади. Не в спину. Не было неожиданного нападения. Убийца стоял прямо перед стариком. И Саныч подпустил его к себе. Значит, знал его. Доверял ему. И тот резко нанес удар. Учитывая, что убили Саныча одним ударом с первого раза, удар был сильным. И человек был не низкого роста, как впрочем, и мы все. Следовательно, Родька по любому отпадает. Да и насчет Ваффена я сомневаюсь. Хиловат он чтобы одним ударом вогнать нож в сердце человека, да так что рукоятка обломиться. Да и ростом он пониже нас. Даже ниже Моряка, а Моряк среднего роста.
– Я что-то не понял, – лицо Шума исказила кривая ухмылка. – Ты вроде пожарник, а не мусорок. Чего ты сейчас сказать пытаешься? А? Что я, либо Клим либо Жиган прирезали старого? Да? И типа тебя подставили? Так?
– Ты что же, можешь найти другое объяснение?
– Ну конечно, – Шум хлопнул ладонями. – Ты его и грохнул! А теперь нам в уши ссышь!
Теперь усмехнулся Щербатый.
– А не ты ли, не так давно, говорил, что с властью старого пора кончать? И Ваффен это слышал. Ведь так?
– Ну, было, – эстонец пожал плечами.
– Я не говорил, что его надо убивать! – Заорал скинхед, – Я говорил, что ему надо было предъявить, чтобы он не давил на нас и с вахтой вопрос по справедливости решить, козлина! Это ты его грохнул!
– И какой же мотив у меня был?! А?! – крикнул в ответ Щербатый.
– Тише, тише. – Поднял руку Жиган. – Не надо орать, подельнички мои. Я сейчас скажу кое-что, о чем знаю только я, Клим и Ваффен.
– Чего? – Шум резко повернул голову.
– Дело в том, – продолжал Жиган, – что пока ты, Щербатый, куда-то катался, кстати, на велосипеде убиенного Саныча, мы тут проверяли свои ножи. У всех они естественно на месте. Само собой, нож Моряка мы проверить не могли, а вот ты отсутствовал. Мы решили поглядеть в твоей хибаре. Ножа там не было. Конечно, это ничего не значило. Ведь ты мог просто его таскать с собой, что понятно в наше замечательное время. Но вот что интересно, – Жиган запустил руку за пазуху своей куртки и извлек оттуда несколько порножурналов. – Вот это было у тебя под матрацем. Что в корне меняет дело. – И он швырнул журналы на стол.
Щербатый с изумлением смотрел на них.
– Но это не мое. – Пробормотал он. – Их мне подкинул кто-то…
– А кто у нас любитель всяких книжек и журнальчиков? Ты, Щербатый. И ты подбросил те из них, что тебя, уже, наверное, не заводят, так как примелькались, девчонке. А потом подглядывал за ней, как она мылась. Но старик тебя спалил. Однако он пока не хотел говорить всем. Ведь он вроде твоего папаню знавал и ему было неловко тебя гадом объявлять при всех. Видимо хотел с тобой по-своему разобраться. Но ты его опередил. Убрал как свидетеля того, что ты хочешь девку поиметь.
– Что за бред… – Щербатый растерянно смотрел на Жигана. – Это не правда. Не правда…
Шум сделал глубокий вдох и посмотрел на Клима.
– Что, факт? – спросил он.
Клим кивнул.
– Да. Мы эти журналы у него нашли.
– Вот сука! – скинхед кинулся на Щербатого.
Тот схватил табуретку.
– Это не я!!! – заорал он, отмахиваясь от Шума табуретом. И Шум попал под удар. Он отлетел, ударился о стену вагона и распластался на полу. Из его виска растекалась кровь.
Все опешили, глядя на тело Шума, который только что был жив, но теперь лежал на полу с проломленным виском.
– Ты убил его, – выдохнул Ваффен, – Господи…
– Я не хотел! – воскликнул Щербатый отчаянно.
– Как и Саныча, – Жиган выхватил свой нож и ринулся на Щербатого.
Тот швырнул в него табурет и бросился из вагона. Жиган увернулся и помчался за ним. Клим следом.
Ваффен стоял какое-то время и смотрел на тело Шума, схватившись за голову. Затем резко кинулся к Родьке и, схватив ее в объятия, стал бормотать:
– Наташа, давай уйдем. Сейчас же. Уйдем на юга. Только ты и я. Вместе. Нет больше времени думать. Это проклятое место.
Родька была шокирована тем, что тут только что произошло. И, неожиданный напор безобидного до этого Ваффена, привел ее в ужас.
– Пусти! – истошно завопила она вырываясь. – Пусти меня!
Эстонец почувствовал, как что-то острое вонзается ему в щеку, и отпрянул. В дрожащей руке девочки был ее нож.
– Не приближайся ко мне и не трогай! – нервно проговорила она и выскочила из вагона.
Эстонец обессилено упал на колени и заплакал.
– Я люблю тебя! – крикнул он ей в след.

* * *

Моряк докурил очередную сигарету, прикурил от нее следующую и швырнул бесполезный теперь окурок на землю. Снова уставился в пасмурное небо. А рядом шуршали крысы доедающие маньяка.
В какой-то момент вопли разъедаемого кислотой каннибала стали невыносимы, и Моряк вышвырнул койку в окно. Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что тот еще жив. Он был в беспамятстве в состоянии болевого шока и от удара о землю. Бормотал что-то и дергался в конвульсиях. Тогда Моряк схватил его за ногу и приволок к яме с жертвами маньяка. Швырнул его туда, а тот все бормотал что-то.
Моряк отошел от ямы и крысы не заставили себя долго ждать. Теперь от каннибала мало что осталось.
Теперь что делать? Возвращаться на станцию? А смысл? Его вещи там, но много ли там ценного. Дозиметр конечно. Однако самая ценная вещь находиться не здесь. Она за городом. В укромном месте. Сувенир от ядерной эры, сменившейся эрой постядерной. Вымершей и радиоактивной. Но ведь и дозиметр нужен. В городе еще много очагов где радиационный фон зашкаливает. Но из этого города пора уходить. Ловить тут действительно уже нечего. Тем более что конечной целью его была Москва. Так что, пойти на станцию за своими вещами? Саныч наверняка уже рассказал там всем, что он, Моряк, убийца, насильник и людоед. Который не только лишил жизни его внучку, но и посягает на Родьку. И понятно как его там встретят теперь. Они все думают, что он людоед. Но дозиметр нужен. Ведь кто-кто, а он, Моряк, точно знал, что очаги радиации повсюду. Весь мир поражен. Ведь только в одной той лодке, на которой он находился, когда все случилось не осталось ни одной ракеты. Двадцать баллистических ракет по пять боевых частей в каждой. И в каждой боевой части одна и две десятых мегатонны. А сколько таких лодок было по всему миру и у нас и у них? А шахты? Бомбардировщики? Тактические ракеты и, наконец, диверсионные ядерные заряды…
Но самое чудовищное было то, что Моряк понимал, этот, сожранный крысами недочеловек, убил намного меньше людей… женщин… детей… Намного меньше, чем он один. Моряк.
– Значит я хуже, чем этот ублюдок, – вздохнул он, глядя на тучи. – А вы думаете, что я, это он. И уверены в этом теперь. Но если говорить человеку все время, что он свинья, то человек однажды в ответ захрюкает. Если говорить человеку все время, что он людоед, то в один прекрасный день он вас сожрет. А я, тот, кто запустил ракеты, самый что ни на есть людоед…
Надо вернуться за дозиметром… И еще… Маньяком насильником и каннибалом оказался не кто-то со станции. Но кто-то на станции имеет виды на эту девчонку… Ну чем не повод вернуться?
– Надо спасать ребенка, – вздохнул, говоря это сам себе, Моряк, – Учитывая, сколько я детей убил, это будет хоть каким-то утешением.

* * *

День давно кончился. Но из окон под потолком бил тусклый свет белой ночи. Вошедшие на станцию Клим и Жиган устало брели по перрону. На полу сидел, прислонившись спиной к трапезному вагону Ваффен и, отрешенно смотрел в пустоту.
– Ушел гад, – вздохнул Жиган и только теперь заметил, что левая щека эстонца вспорота и кровь залила ему пол лица. – Эй! Что тут случилось?!
Тот ничего не ответил. Вообще не отреагировал. Только повесил голову. Зато их с дальнего конца станции окликнул девичий голос.
– Мужики! Мне с вами надо срочно поговорить! – Крикнула Родька, стоящая у своего жилища.

14.

Когда он попал камнем первой псине точно в темя, то остальные сначала разбежались, гонимые пронзительными предсмертными визигами сородича. Но не надолго. Жрать они все-таки хотели. И их настойчивость могла спутать все планы. И конечно лишить жизни. Они снова сбились в кучу и продолжили преследовать человека. Тогда он на свое счастье заметил кусок тонкой трубы возле обрушившегося здания и вооружился им. Самая быстрая собака неосторожно попыталась ухватить конец трубы, которую выставила потенциальная жертва. И тогда Моряк резко рванул ее вниз, для верности ударив по трубе ногой, ломая при этом собаке зубы и челюсть. Еще одна. Мощным ударом он проломил ей голову. Но в этот момент другая схватила его за полу шинели сзади. Не задумываясь, Моряк резко сел на псину, давя ее тушу и ломая кости. Огромная овчарка неслась на него теперь. Он заслонил шею рукой, выставив вперед локоть и позволив овчарке схватить его зубами. Затем схватил ее за горло и свернул шею. Бросился бежать дальше. Остальные отстали. Видимо, решили не преследовать эту трудную и опасную добычу, когда вокруг лежали мертвые собратья, которыми можно было насытиться. Хотя нет. Взобравшись на второй этаж полуобрушенного здания, он заметил, что одна все-таки идет за ним, постоянно нюхая след. Моряк торопливо извлек из внутреннего кармана полиэтиленовый сверток, в котором был кусок того желтого вещества из регенеративного патрона. Он натер подошвы ботинок и быстро выскочил на улицу. Пробежал по газону, приминая сухую траву, и крошил в свои следы вещество. Затем свернул за угол и, прополоскав в ближайшей луже ботинки, стал торопливо уходить на север. Минут через пять до него донесся пронзительный визг собаки. Все. Больше она след не сможет взять никогда.

* * *

Удары сыпались один за другим. Жиган не жалел сил избивая молодого парня, который уже безвольно распластался на полу.
– Каков ублюдок! – рычал в ярости Жиган. – Гнида!
– Нет! Не надо! – визжала Родька и пыталась оттащить его от Ваффена.
– Клим! Убери ее к черту отсюда!
Несколько растерянный Клим послушно схватил девчонку и поволок к ее жилищу.
– Пусти! Пусти меня! Оставьте его! Я же не это имела ввиду! Перестаньте! – кричала она.
– Тише, тише, – бормотал Клим. Ему самому не нравилось то, что сейчас делал Жиган, но тот факт, что Ваффен приставал к Родьке без внимания оставить было нельзя.
Клим запер Родьку в ее ящике и подпер дверь большим брусом. Затем стал торопливо возвращаться к месту расправы над эстонцем.
Жиган пинал парня и яростно матерился.
– Все, Жиган. – Клим дернул его за рукав куртки.
– Отвали! – тот дернул локтем.
– Хватит! Хватит с него, Жиган! Ты же убьешь его!
Жиган оттолкнул Клима и побрел в трапезный вагон.
– Хрен с ним. Педофил чертов. – Прорычал он, не оборачиваясь.
Ваффен остался лежать на полу. Весь в крови, в изодранной одежде. Клим смотрел на него, не зная, что делать. Он вел когда-то в школе уроки ОБЖ, но сейчас понятия не имел, как помочь настолько избитому молодому человеку. И вдруг Клим осознал, что совсем не хочет ему помогать. Что ему наплевать на то, что будет с парнем. Абсолютно плевать. Как и плевать на то, что убит Саныч и Шум. Плевать на то, что будет со Щербатым и куда пропал Моряк. Наплевать.
И Клим медленно побрел к трапезному вагону, где Жиган пил из горла бутылки какое-то пойло и смотрел в потолок.
А Родька плакала, сильно обняв своего оранжевого кролика. Плакала и вспоминала, как Ваффен пришил ему ушко и предлагал ей уйти. И как крикнул ей, что любит. Она вскочила и стала биться в дверь.

* * *

Моряк некоторое время пытался сориентироваться, где именно находиться. Как назло табличек с названиями улиц он не видел уже на десятке домов что осмотрел. Здания имели следы разрушений и сильнейших пожаров. Среди мертвых чернеющих туш жилых домов, на той стороне улицы виднелось здание, похожее на крупный торговый комплекс. Там можно было разобраться, где именно он находиться. Наличие крыс, которые то и дело пугливо шарахались в развалинах, позволяли надеяться, что эта местность не заражена. Во всяком случае, не сильно. Можно идти к этому гипермаркету.
Здание было дальше, чем казалось вначале. Добравшись до него, Моряк с досадой констатировал, что уцелела лишь одна внешняя стена, что смотрела на него. Все остальное обрушилось. Что и говорить, такие строения строились наспех, в угоду рыночной коньюктуре и об устойчивости конструкции не особо думали, особенно когда на стройматериалах и прочем, что должно обеспечивать безопасность, старались максимально сэкономить.
Осматривая завалы, Моряк убедился, что здание обрушилось сразу, в тот день, когда были удары по городу. Множество человеческих останков, вперемешку с гипсокартонном и, железобетонными обломками, говорили об этом прямо. Однако, дойдя до тыльной стороны завалов, он обнаружил, что многие отделы первого этажа сохранились в относительной целости. Первым таким отделом оказался какой-то гламурный бутик со шмотками. Ничего здесь естественно не осталось. Растащили все, оставив лишь поваленные беспорядочно манекены с отвратительно смазливыми и равнодушными ко всему лицами. Над некоторыми манекенами, похоже, глумились. Но они и к этому остались равнодушны, тупо глядя перед собой нарисованными глазами. Им было плевать на все. На Армагеддон. На гибель сотен миллионов людей по всей земле. Наплевать. Даже завидно как-то. В следующем отделе торговали дорогими табачными изделиями. Порывшись в завалах, Моряк нашел пачку сигарил и, закурив, довольно хмыкнул. Необычный и приятный ягодный привкус у них. Следующий отдел со всяким барахлом. Сувениры. Открытки. Брелоки. Круглые жестяные значки, некоторые из которых самого тупого содержания. Вот один, черного цвета с белой надписью «падонак». На другом зеленый конопляный лист. Взгляд зацепился за желтый значок с черным трилистником такого зловещего знака радиоактивности. Вот уж кто бы мог подумать, что эта развеселая безделушка станет символом того кошмара, который воцарился в мире. Моряк усмехнулся и, взяв этот знак, нацепил его на отворот шинели.
– Я этот орден заслужил как никто другой, – хмыкнул военный, продолжая осмотр.
Чем торговали в еще одном отделе, который частично был завален, он понял не сразу. Забравшись под угрожающе нависшую плиту верхнего этажа, что придавила одним краем место, где находился некогда продавец, Моряк нашел чеки и ценники, по которым и понял, что здесь был отдел оружия. Не настоящего конечно. Сувенирные коллекционные копии автоматов и пулеметов. Оружие для страйкбола. Пневматическое оружие. Охотничьи ножи и всякая экипировка и амуниция. Ничего конечно не осталось. Он только обнаружил один ботинок с высоким берцем, погрызанный крысами. И черный берет без швов. У него на службе был шитый. Обычный флотский берет. Но такие, без швов, очень ценились, насколько он помнил. И он всегда хотел разжиться таким. Теперь такая возможность подвернулась. Моряк бережно поднял головной убор и отряхнул его, задумчиво разглядывая и вспоминая былые годы и свою службу. Затем отстегнул от шинели значок радиоактивности и нацепил на берет вместо кокарды. Водрузил берет на голову.
– Мой размерчик.
Пробормотав это самому себе, он вдруг заметил, что под придавленным столом что-то чернеет. Осторожно наклонившись и достав это на божий свет, Моряк увидел, что это самурайская катана. Извлекая клинок из ножен, он с удивлением обнаружил, что катана не бутафорская. Она остра как бритва и сделана из хорошей стали.
И только теперь, впервые за очень долгое время Моряк по-настоящему улыбнулся. Широко и искренне.

* * *

Жиган долго цедил эту дрянь из бутылки, ощущая приятную хмель в сознании. Клим уже давно и мрачно побрел спать. Некоторое время назад, брошенный на полу избитый Ваффен начал стонать. А потом медленно ползти к своему ящику. Жиган равнодушно, даже без злобы смотрел в окно вагона, как тот подтягивает свое тело, превратившееся в месиво, разбитыми руками. Как царапается об холодный пол станции за жизнь и ползет, отталкиваясь одной ногой и волоча вторую, сломанную. Это было любопытно. Любопытство. Вот крохотная искорка сознания в опустошенном и лишенным вдруг всяких чувств разуме. Ваффен преодолел метров двадцать. И теперь, чтобы наблюдать за ним, надо было сильно выворачивать голову налево. Шея затекла, и Жиган махнул рукой на свои наблюдения. Допил остатки пойла и снова уставился в потолок, пока глаза сами собой не закрылись.

15.

Другой бы эти следы и не заметил. Да и он. Натренированный военный профессионал, для которого умение замечать следы и читать их, было архиважным, не сразу приметил рисунок протектора. И обратил на него внимание, лишь заметив прижатую траву на газоне и сломанный кустарник. Тут бы ничего странного не было, не будь этот день одним из тех бесконечных и безымянных дней, что угрюмо текли вот уже четвертый год после всемирной ядерной катастрофы. Машину, которая могла ездить, Моряк не видел уже год. А характер следов говорил, что проехали по этой сухой уродливой траве неделю назад. Или чуть больше. Он понимал, что сейчас не она важна, а дело спасения этой бестолковой и несмышленой девчонки. Но природное чутье, на которое Моряк уже давно привык полагаться, говорило ему – надо найти и проверить. И он стал искать.
Это оказалось не просто. Машина то и дело возвращалась на асфальт, где следы терялись. Но, спасибо катастрофе, во многих местах покрытие улиц давно потрескалось, выпуская наружу обнаглевшую траву и кустарник. И кое-где было отчетливо видно – по растениям проехались колесами тяжелой машины.
Поиски показались тупиковыми, когда следы привели его к разрушенному зданию, на которое упало большое дерево с прогоревшим внутри стволом. Моряк ходил вокруг, но больше новых следов не встречал. Это было несколько странным. Но он обратил внимание на дерево. Было бы логичным, если оно упало тогда. Три года назад. Оно вспыхнуло под воздействием теплового излучения или от близлежащего пожара, который так же возник благодаря взрыву. И упало в итоге. Но осмотр показал, что все не так. Дерево прогорело давно. Но рухнуло недавно. В этом мог быть ключ к разгадке того, отчего следы обрывались именно здесь. И Моряк не ошибся.
Кто-то загнал машину в провал стены здания. Затем залез на дерево и привязал к нему толстую пеньковую веревку. Другой конец привязал к торчащей арматуре панели стены, нависшей над проломом. И туда же прицепил трос лебедки. Когда машина оказалась в укрытии, некто потянул лебедку и обрушил панель, закупорив вход. В свою очередь, падающая панель увлекла за собой дерево, которое едва стояло с пустым выгоревшим стволом. Что и говорить, этот некто замаскировал машину хорошо. Ей оказался четырехколесный бронеавтомобиль БРДМ с нарисованным на корпусе Андреевским флагом. Пробравшись через густую крону заваленного дерева, Моряк тщательно осмотрел машину снаружи, на предмет возможных ловушек и растяжек. Ничего не было. Бросилась в глаза белая грязь на подножке возле переднего левого колеса. Белый мазок обращал на себя внимание на фоне темно-зеленого корпуса и разводов брызг влажного грунта. Моряк пощупал отметину. Белая масляная краска. Очень густая, но до сих пор не высохшая. Видимо, много олифы добавлено было в краску. Она и так не склонна к скорому высыханию. А уж в такую постоянно сырую пасмурную и холодную погоду…
Моряк в очередной раз понюхал испачкавшиеся кончики пальцев, растирая в них краску. Он готов был поклясться, что уже видел совсем недавно такие следы от ботинка, увязшего где-то в белой массе. Но вот где… Однако надо теперь осмотреть внутренности бронемашины. Масса питания не включилась. Соответственно зажигание тоже не работало. Но причина оказалась проста. Аккумулятор отсоединен. Более того, и клеммы и контакты батареи обильно смазаны веретенкой, чтобы долго не подвергаться окислению. Тщательно протерев их найденной у водительского сидения ветошью, Моряк подсоединил питание. Масса включилась. Стартер заработал. Значит аккумулятор в порядке. Бак оказался почти полным. Машина полностью исправна. Хоть сейчас садись и езжай. Завалившую вход плиту он сдвинет без проблем.

* * *

– Помоги…
Жиган дернулся и вскочил на стуле, растирая сонные глаза. То, что он увидел, ввело его в ступор. В дальнем конце трапезного вагона, у самого входа, стоял Щербатый которого он не видел почти сутки и едва ли вообще рассчитывал увидеть когда-либо.
Щербатый был совершенно грязным и насквозь промокшим. На бледном лице странные красные язвины. У правого мыска лба непонятная залысина, где отсутствовали еще недавно росшие там густые каштановые волосы. Он тряс перед собой ладонями и тяжело, с хрипом, дышал.
Жиган обратил внимание, что ладони Щербатого невероятно распухли, напоминая надутые резиновые перчатки.
– Помоги, – снова простонал вернувшийся на станцию убийца скинхеда Шума. – Помоги мне…
Щербатый трясущейся ладонью коснулся своей головы, и Жиган с ужасом увидел, как прилипшие к распухшей руке грязные волосы с невероятной легкостью отслоились и остались между пальцев.
– По-мо-ги…
– Твою мать! – заорал Жиган и попятился назад. – Не подходи! Клим! Клииим!!!
Он все понял. Щербатый после своего бегства где-то угодил в очаг такой сильной радиации, что за считанные часы стал живым трупом.
– Клим! Сюда!
– Помоги… – повторял свой хрип Щербатый. Он вдруг как-то дернулся, и из его рта хлынула бело-желтая масса. Щербатый рухнул на пол вагона, и задергался в конвульсиях. А изо рта продолжала безостановочно литься рвотная масса, которая с каждой новой судорогой все больше окрашивалась в кровавый цвет.

* * *

Такие консервы он уже видел. Они ели их на станции несколько дней назад. Еще несколько упаковок флотских сухпайков. Именно таких, какие он принес на станцию, когда пришел туда на постой. Это уже интересно. Медикаменты. Бинты. Пакеты с солью. Спички. Свечи. Сухарики. Понятно. Презервативы? Именно. Две огромные упаковки. И… Порножурналы. Целая стопка. Штук сорок. Моряк нахмурился и прикрыл глаза. Он сосредоточенно думал обо всех этих вещах, что были аккуратно уложены в машине. Порножурналы. Сухпайки. Презервативы. След перепачканного в белой масляной краске ботинка… Родька…
– Черт! – Моряк прыгнул за руль машины. Сомнений никаких уже не было. Он вспомнил. БРДМ взревел двигателем и, тараня обрушенную плиту стены здания, вырвался на улицу.

* * *

– Ваффен умер, – мрачно произнес Клим, глядя на распластавшегося в луже собственной рвоты и крови Щербатого. Тот, казалось, тоже уже был мертв. Хотя нет. На вывернутой распухшей ладони иногда подергивался большой палец. За последние минут пятнадцать распухли не только ладони. Все тело Щербатого невероятно надулось. И лицо распухло настолько, что уже не было видно глаз, и рот, из которого сочилась отвратительная кровавая масса, был лишь крохотным отверстием. – Ты убил парня… Он умер…
Эстонец так и не смог доползти до своего ящика. Хотя, возможно он полз к жилищу Родьки. Она опустилась на колени возле избитого тела и плакала, обняв голову мертвеца.
– Прости меня! – причитала девочка, убаюкивая голову мертвого Ваффена. – Родненький, прости! Я не хотела чтобы так… Не хотела! Прости! Миленький! Ваффик! Зайкин! Прости меня!
Жиган через окно посмотрел на эту душераздирающую сцену и вздохнул.
– Ну… Сам виноват… Так уж вышло…
– Да уж. Так вышло. – Угрюмо проговорил Клим, не сводя глаз со Щербатого. – А теперь здесь еще и радиация.
– Нда… И нас осталось всего трое, – кивнул Жиган.
– Двое, приятель. Нас осталось двое. А ты один.
– Что? – Жиган уставился на Клима. – Это как понимать?
– А так и понимай. Я забираю Родьку, и мы уходим. Наши пути расходятся. Ты парня ни за что угрохал, а он даже не сопротивлялся. И я больше знать тебя не желаю.
Клим вышел из вагона и зашагал по перрону станции. Но Жиган догнал его и, дернув за плечо, развернул к себе лицом.
– Может, потрудишься объясниться, а?!
– Что я должен тебе объяснять, Жиган? То, что о девочке буду заботиться я и только я?
Жиган угрожающе ухмыльнулся.
– Мне бы очень хотелось знать, что именно ты имеешь ввиду. Я ведь давно заметил, как ты на нее смотришь. И тебе совсем начхать, что ей пятнадцати еще нет. Что она еще ребенок! А теперь ты с такой отеческой заботой заявляешь, что забираешь ее, и наши пути расходятся. Боишься, что я и тебя за педофилию отделаю, как Ваффена?!
– Я не педафил. Я педагог!
– Какая хрен разница, урод! Она еще ребенок! – воскликнул Жиган.
До Родьки донесся этот возглас. Она притихла и уставилась на двух, пока еще живых людей оставшихся на станции.
– Ребенок? Я в школе работал. Знаешь, чего я там насмотрелся от этих детишек?! Рассказать тебе, как под лестницей в школе во время урока уборщица застукала восьмиклассницу, делающую минет двум десятиклассникам, а третий снимал это с ее ведома на камеру мобильника!? Рассказать, как парни угощали малолеток сигаретами, набитыми шалфеем, а потом снимали на те же мобилы, что с этими тупыми овцами творилось? Рассказать, как на выпускном девки обоссавшиеся раком стояли на школьном газоне и блевали, перепившись самогона или спирта! Рассказать, как часто находили в раздевалке спортзала использованные презервативы и шприцы? Рассказать, что только за последние перед войной полгода в нашей школе семь учениц сделали аборты, и двум из них не было еще пятнадцати! Рассказать, что среди этих детишек было девять диагностированных алкоголезависымых. И одному из них всего двенадцать! А три десятиклассника плотно сидели на героине! Я не говорю уже про коноплю, пиво и просто сигареты и десятиэтажный мат из их поганых глоток! Пиво они пили у входа с утра, перед уроками. Иногда на переменах! Вырождавшиеся ублюдки! Нет никаких детей. Дети только в яслях и были. Даже в детсадах уже не дети и уроды какие-то! А Родька, сколько тут жила, ни разу не притронулась, ни к сигаретам, ни к алкоголю, хотя этого было в достатке. Она чистая и здоровая! И потому и выжила в отличие от всего того сброда, что сразу передох! Она с головой и толковыми понятиями в голове!
– И поэтому ты решил, что ее надо трахнуть?! – засмеялся зло Жиган. – Небось, и в эту умную голову тоже, ага?!
Клим шагнул в сторону Жигана и свирепо посмотрел в его глаза.
– Я же сказал. Она чистая и здоровая! Сколько, по-твоему, сгорело в ядерном огне людей? Три миллиарда? Пять? Сколько мы видели чужаков за последние месяцы? Вообще ноль! Людей остались единицы и надо выживать! Сейчас не те времена, когда надо смотреть на совершеннолетие по паспорту! Родька плодоносная и сможет родить нормальное потомство. А потомство – ключ к выживанию нашего вида! Но сейчас такое время, что в любой момент любой из нас может подхватить нежданно-негаданно радиацию, как Щербатый. И тогда все! Ее надо оплодотворить, пока она здорова, сильна и молода! Даже если она не захочет сразу, я сделаю это ради будущего нашего вида. А потом она все поймет!
Родька почувствовала, как невероятно холодный ужас сковал ее тело. Она, выпучив глаза на Клима, слушала его триаду, и не верила своим ушам.
– Ты извращенец и насильник! – прорычал зло, скалясь, Жиган.
– Я не насильник! Я педагог и знаю подход к детям! Я знаю, что со мной она будет в безопасности и примет свою миссию, так как надо! Уж кто-кто, а я смогу ее уговорить! И я окружу ее заботой и любовью…
– Ты! – Жиган расхохотался. – Ты, жалкое отребье! Она может, здорова и чиста и у нее хорошие гены! Но ты! Слабак и ничтожество!
– Заткнись! – Клим сжал кулаки.
– Да какие у тебя самого гены?! – продолжал Жиган. – Ты в армии оказался тряпкой и отравил себя язвой, чтобы свалить со службы! Ты не мог найти нормальную мужскую работу и пошел как баба в школу на нищенский оклад! А теперь ты постоянно загибаешься с дырой в желудке! И выблюдки у тебя такие же будут!
– Замолкни!!!
– А теперь, чмо, выслушай меня! – и в руке Жигана блеснул нож. – Я не сломался и отслужил. Я много добился в жизни! И у меня была жена и куча любовниц! А знаешь почему?! Да потому что так было угодно природе! Я носитель чистых и здоровых ген и мать природа желала, чтобы я сеял их в каждую смазливую дыру! Эволюция вида, твою мать! А ты на что способен?! Припер косметику, чтобы девка накрасилась и радовала твой глаз?! Ты даже понятия не имеешь, что нужно молоденькой сучке!
– Что?…
– А я разбудил ее нутро! Я заставил ее думать не башкой, а другим местом! Именно я заставил ее думать о том, с кем бы перепихнуться, подкинув ей эти журналы!!!
– Что-о?!…
– И именно благодаря мне она себя пальчиками теребила последняя время, а не благодаря твоей убогой педагогике!!!
– Так это ты?! – воскликнул Клим, – Ты подбросил ей журналы и следил…
– Я!!! Я хитер и силен! Я самого Саныча одолел!
– Ты убил его?!
– Именно Я!!! Старый козел сказал, что видел того, кто подглядывал! На кой хер мне свидетель?! Ну, кто бы мог осилить этого лося?! А я осилил! У меня ХОРОШИЕ ГЕНЫ! И я не только сильный, но и хитрый. Я подставил этого неудачника Щербатого, потому что он постоянно торчит на станции в этом вагоне и мог бы видеть и помешать мне увести девку отсюда, подальше от вас всех, чмошников! А если я хитер, значит успешен! И я хороший добытчик! Я лучше тебя еду добывал! Я добыл, починил и спрятал броневик, чтобы убраться отсюда с этой бабой! А что ты можешь, вафёл?!
Родька смотрела на них и видела двух диких и страшных животных, готовых вцепиться друг другу в глотки и биться до смерти только ради того, чтобы добраться до ее тела. И никого не интересует, что по этому поводу думает она сама. Ей стало невыносимо страшно и холодно. Она на четвереньках подползла к навеки замершему составу электропоезда и нырнула под вагон, с ужасом обхватив стальную ось руками и зажмурившись, просила всевышнего спасти ее…
Жиган этого удара в челюсть не ожидал. Он рухнул на перрон и выронил нож. Тут же попытался кинуться к своему оружию, то Клим навалился на него всем своим весом и стал молотить.
– Ты не получишь ее, сука! Она моя!
Они сцепились в дикой, яростной схватке, где тот, кто уступит, не будет иметь права на жизнь. И каждый из них это понимал. Но приз за победу не менее сладок, чем роковая горечь поражения. Приз за победу тело молоденькой девчонки.
А молоденькая девчонка с ужасом наблюдала, как эти звери рвут друг на друге волосы. Одежду. Сворачивают яростными ударами кулаков носы. Выбивают зубы. Рассекают в кровь лицо, делая друг друга все менее привлекательными для любой женщины, не только для несовершеннолетней девственницы. Но им ведь наплевать, привлекательны они для нее или нет. Любой из них, выйдя из смертельной схватки за самку победителем, возьмет ее силой. И эта мысль холодила кровь в жилах. Но Родька боялась бежать. Она боялась высунуться из своего мнимого укрытия. Страх сковал ее. И она смотрела на этих двух хищных животных, схватившихся в своей «брачной» дуэли.
Оказалось, что «чмошник» Клим совсем не уступает Жигану ни по силе мускул, ни по той ярости, с которой он старается избавиться от соперника. Было совершенно неясно, кто выйдет из этой отвратительной битвы победителем. Они кидали друг друга об пол. Вколачивали кулаками. Потом отлетали от ответного удара. Пинали тяжелыми ботинками, один из которых, что на ноге Жигана, был испачкан в белой масляной краске. Ломали друг другом деревянные ящики, которых на станции было навалом. И продолжали рычать и орать.
– ОНА МОЯ!
Однако всего одна деталь, которая попала в поле зрения девчонки, заставила ее взглянуть на двух негодяев совершенно иначе. Да. Они показали сейчас свою звериную суть. Но это не плотоядные хищники, какими они предстали перед ней вначале. Это тупорылые травоядные антилопы-гну, которые пасутся, жрут и дерутся рогами за самку только для того, чтобы вскармливать своими тушами настоящих плотоядных хищников. И именно на плотоядного зверя, вперившего свой взгляд приготовившегося к охоте льва в двух копытных и безмозглых существ она устремила сейчас свой взор.
Плотоядный хищник каким-то образом добрался снаружи до окна под потолком станции и остался незамеченным для всех кроме Родьки. Сейчас он восседал на пирамиде ящиков. На самой вершине этой пирамиды, как царь пирамиды пищевой. Он оскалился в злобной улыбке, предвкушая скорую расправу над двумя обреченными уже недочеловеками. Его оскал не оставлял сомнений в их участи. И блеснуло в полумраке его оружие. Странного вида меч. И он прыгнул вниз. На нижнюю ступень. Еще ниже. Еще прыжок. А антилопы-гну, как и положено глупым травоядным, продолжали яростно друг друга бодать, не заметив как рядом с ними оказался плотоядный хищник в тельняшке, шинели и черном берете.
Моряк занес свой меч, и Родька со всей силы зажмурилась.

* * *

Внизу ветер практически не ощущался. Но там. В небе, он сильно гнал тучи, освободив от них рваные островки чистого неба. Раскачивались деревья, что были повыше.
– Ты убил их… – прошептала обнимающая своего оранжевого зайца Родька. Она сидела на старом поваленном дереве недалеко от станции и смотрела в небо.
Моряк сидел рядом. Спиной к ее спине. Курил и тоже смотрел в небо, то и дело, бросая взгляд на припаркованный неподалеку БРДМ.
– Вообще-то, их убила ты. – Невозмутимо ответил он.
– Чего?
– А того. Ты стала причиной смерти всех этих людей. Ты стала катализатором того безумия, которое погубило всех и оставило лишь нас двоих в качестве последних пассажиров это треклятого электропоезда.
– Это жестоко и подло так говорить. Ты же сам разрубил Жигана и Клима.
– А не надо было? Отчего ты так тряслась тогда под вагоном? Может у тебя сомнения насчет их намерений касающихся тебя?
– Нет. Но мне не нравится, что ты меня обвиняешь.
– Я моряк. А у нас на флоте говорят, что женщина на корабле, быть беде. Вот именно поэтому.
– Я не понимаю.
– Ну и дура.
– Прекрати! – воскликнула Родька. Она толкнула его в спину и обернулась.
– Прости, – тихо хихикнул Моряк.
Она обиженно вздохнула и прошептала.
– Хоть ты меня не обижай. Пожалуйста…
– Прости сестренка. Не буду. – Он кивнул.
Родька почувствовала, как ком подкатил к горлу, и захотелось плакать. Настолько трогательно прозвучало это слово. Сестренка.
– Как тебя зовут? – сдерживая слезы, спросила она.
– Илья. Илья Крест. – Ответил Моряк.
– Крест это кликуха?
– Крест – это Крест. Крикуха у меня Ахиллес. Хотя недавно кое-кто настойчиво называл меня людоедом. Мне почти нравится, стало. – Он снова усмехнулся.
– Людоед? – Она посмотрела на него через свое плечико. – А что. Тебе идет.
– Спасибо. – Он кивнул.
– Не обижайся. Я в хорошем смысле.
– Ну конечно в хорошем. – Хмыкнул он. – Как еще иначе можно людоедом прослыть…
– Да ладно тебе…
– Я не обижаюсь.
– Вот и хорошо. – Вздохнула Родька. – А почему ты мое имя не спросишь?
– Да зачем. Я уезжаю. Так что больше не свидимся.
– КАК!
– Да вот так. Мне тут больше делать нечего.
– И ты бросишь меня?! – она вскочила и, зайдя спереди, пристально посмотрела Илье в глаза.
– Я сделал для тебя и так много. И времени потерял немало. А сейчас ты обуза.
– Что?! Да что ты такое говоришь?!
– Женщина на корабле…
– Да иди ты с этой чепухой!
– Вот и пойду. Поеду точнее. – Крест поднялся на ноги.
Она схватила его за шинель.
– Боишься соблазна перед молодым девичьим телом?! – она зло усмехнулась, и было в этой усмешке нескрываемое отчаяние.
Он резко оттолкнул ее и обнажил самурайский меч, свирепо сверля ее взглядом.
– Еще что-нибудь эдакое ляпнешь, снесу голову.
– Это ты умеешь. Я видела. Но я же пропаду одна! Я даже не из этого города!
– Вот как? А откуда?
– Из Москвы я.
– Надо же. И как тут оказалась?
– У бабули гостили семьей, когда случилось все…
– И где твои родители?
– Неужели непонятно? – она повесила голову. – Нет в мире справедливости. Бабули не стало. Матери тоже. А этот живой…
– Кто? – спросил Моряк.
Родька подняла заплаканные глаза.
– Мой отчим. Я убежала от него потом. Он хотел сделать со мной то же самое, что и эти двое, которых ты зарубил. Он ищет меня. Я боюсь…
Крест вздохнул, глядя в сторону и извлек из внутреннего кармана шинели фотографию, которую забрал у казненного им каннибала.
– Держи, – он протянул карточку девочке. – Он больше никогда тебя не найдет.
Родька с изумлением смотрела на фотографию.
– Это же я… Мне тут десять лет… Откуда она у тебя?
– Долгая история. Могу сказать только, что справедливость все-таки иногда торжествует. Твой отчим сейчас в аду, и то, что он хотел сделать с тобой, делают с ним черти.
Родька вдруг прижалась к нему и обняла.
– Ахиллесик… Людоедик… Крестик… Миленький. Ты же меня сестренкой только что назвал. Не бросай меня. У меня никого кроме тебя нет. Кроме тебя и этого зайца рыжего…
Он тяжело вздохнул. Обнял ее одной рукой за плечи.
– Ну, хорошо. Как тебя зовут?
– Наташа. Родионова Наташа.
– А почему Родька?
– Ну, из-за фамилии. Мама часто так называла. – Девочка грустно улыбнулась. – Но я ведь из этого детского прозвища выросла. Правда?
– И как прикажешь тогда тебя величать? Наталья?
– Нет. – Она поморщилась. – Так отчим меня называл. Не хочу.
– А как тогда.
– Нордика, – после минутной паузы ответила Наташа. – Так суровей, взрослей, ну и, брутальней.
– Ишь ты. – Илья усмехнулся и сделал полшага, назад внимательно разглядывая ее. – Ну ладно. Так и быть. Поскольку мне надо в Москву, довезу тебя до твоего города, или до того, что там от него осталось. Но только сделай одолжение. Покуда мы вместе, не надо взрослеть. У меня своих хлопот по самые ноздри, чтобы еще этот геморрой терпеть. Уяснила?
– А ты грубый.
– Я Людоед, детка.
– Это не смешно.
– А я ржал что ли? – Он усмехнулся. – И еще. Дабы ты не была обузой, а несла хоть какую-то пользу, будешь мне помогать. – И он опустил перед ее ногами свой вещмешок. – На. Тащи.
– То есть как?
– Да очень просто. Взяла в руки и потащила к броневику. – Илья схватил оранжевого кролика, закинул на плечо и подмигнул Наташе. – Кенни я понесу. Сейчас заедем еще в один мой тайник. Возьмем там кое-что из моего барахла и в путь.
Сказав это, он зашагал в сторону БРДМ.
– Это же не честно, – проворчала она, с трудом волоча вещмешок. – Ну, ты натуральный людоед.
– Такие нынче времена, мелкая. – Отозвался Крест, не оборачиваясь.
– Не называй меня так! Я тебе не мелкая! Я Нордика! – зло крикнула Наташа.
– Хорошо, мелкая Нордика. Я это учту. – С усмешкой в голосе ответил Илья. А сам думал, что, наверное, это не плохо, что у него теперь есть сестренка. Только вот баловать ее нельзя излишней заботой. Не те времена нынче. Но ежели что… За нее он башку снесет любому. Главное не переусердствовать в этой опеке. А то бедняжка и парня нормального себе найти не сможет. Если таковые вообще остались. А сейчас, пока она еле волочит этот рюкзак, надо быстрее добраться до машины и вышвырнуть оттуда всю гадость, что сложил там Жиган.
Они двигались в сторону БРДМ. А над головой тучи снова сомкнулись. На сей раз, сомкнулись они окончательно на долгие годы. Но они этого не знали. И не знали ни Людоед, ни Нордика, что скоро пойдет первый снег настоящей ядерной зимы, который сомкнет свои ледяные объятия вокруг поверженной ядерной войной планеты. И продлиться это тоже долгие годы. Ни он, ни она, и никто из оставшихся на этой планете всего пока не знали. Это будет потом. А они просто шли к БРДМ.

КОНЕЦ